Мои ближайшие друзья — Джон Фиппс, Джеймс Вильсон, Томас Миллер и Уильям Каули — разделяли со мной драгоценное право пользоваться библиотекой полковника Андерсона. Благодаря его великодушному разрешению я имел в своем распоряжении книги, которые без него оставались бы для меня недоступными. Ему я обязан своей любовью к литературе, которую не променял бы на все сокровища в мире. Без нее жизнь была бы для меня непереносима. Ее влияние охраняло меня и моих товарищей от дурного общества и дурных привычек. Впоследствии, когда счастье мне улыбнулось, я счел своей первой обязанностью поставить памятник человеку, ставшему моим благодетелем. Этот памятник находится в Аллегани-Сити в сквере напротив здания основанной мною библиотеки, и на нем имеется следующая надпись:

«Полковнику Андерсону, основателю бесплатных библиотек в Западной Пенсильвании. Он каждую субботу предоставлял свою библиотеку в пользование молодым рабочим и отдавал для этой цели не только свои книги, но и самого себя, так как сам исполнял обязанности библиотекаря. Этот памятник воздвиг ему в знак признательности Эндрю Карнеги, один из тех “юных рабочих”, перед которыми благодаря ему открылась чудная сокровищница науки и поэзии, указывающих юношеству путь ввысь».

Это лишь ничтожная дань благодарности за то, что Андерсон сделал для меня и моих товарищей. Таким образом, я на собственном раннем опыте пришел к тому, что сделалось моим убеждением впоследствии: для блага молодых девушек и юношей, обладающих хорошими способностями и стремлением к дальнейшему развитию, нельзя сделать более целесообразного употребления своим деньгам, нежели устраивая общественные библиотеки. Я твердо уверен, что будущее основанных мною библиотек докажет правильность моего мнения. Потому что если в каждом библиотечном районе подобная библиотека окажет хотя бы на одного мальчика такое влияние, какое оказали на меня 400 читавшихся нарасхват книг полковника Андерсона, значит, она была основана не напрасно. Сокровища, скрытые в этих книгах, стали для меня доступными в надлежащий момент. Наибольшая польза библиотеки состоит в том, что заключенные в ней сокровища приходится добывать собственными усилиями. Юноши должны сами приобретать свои познания. От этого никто не может быть избавлен.

Яблоко от яблони недалеко падает. С чувством глубокого удовлетворения я узнал много лет спустя, что мой отец был одним из пяти ткачей в Данфермлине, которые, соединив скудный запас своих книг, положили с их помощью начало первой библиотеке в городе. Интересна история этой библиотеки. По мере того как она разрасталась, ее приходилось переносить из одного помещения в другое; в первый раз это сделали сами основатели библиотеки, которые перетащили книги в своих фартуках и в двух ящиках из-под угля в новое помещение. Отец мой был одним из учредителей первой библиотеки в моем родном городе, а я имел счастье основать последнюю. Я, сам того не подозревая, основывая библиотеку, следовал примеру своего отца, и это было для меня всегда источником величайшего удовлетворения. Такой отец, как мой, мог служить примером; это был один из самых добрых, чистых и хороших людей, каких я знал.

Я уже упоминал о том, что любовь к Шекспиру развилась во мне благодаря театру. Когда я был телеграфным рассыльным, питсбургский театр процветал под руководством мистера Фостера. Его телеграммы доставлялись безвозмездно, и благодаря этому телеграфисты имели бесплатный доступ в театр. Эта привилегия распространялась до известной степени и на рассыльных. Я боюсь, что они иногда несколько задерживали доставку телеграмм, приходивших во второй половине дня, для того чтобы иметь возможность, сдавая их вечером у входа в театр, обратиться с робкой просьбой впустить их на второй ярус. Обычно эта просьба исполнялась. Мальчики поэтому несли вечернюю службу поочередно, чтобы каждый имел возможность попасть в театр, куда страстно стремился.

Благодаря этому я познакомился с миром по ту сторону театрального занавеса. Обыкновенно давались пьесы, не отличавшиеся особенными литературными достоинствами, но способные вызвать восторг пятнадцатилетнего мальчика. Я никогда до тех пор не видел ничего подобного. Я ни разу еще не был ни в театре, ни в концертном зале, ни разу не принимал участия ни в одном общественном увеселении. То же можно было сказать и о Дэви Маккарго, Гарри Оливере и Бобе Питкерне. Мы все подпали под чары сцены и с необычайным восторгом приветствовали каждую возможность побывать в театре.

Мои вкусы переменились с тех пор, как Эдвин Адамс, знаменитый трагик того времени, выступил на сцене питсбургского театра с циклом шекспировских ролей. С тех пор для меня не существовало ничего, кроме Шекспира. Я без малейшего труда выучил наизусть все его произведения. До тех пор я не замечал, какое очарование может заключаться в словах; ритм и мелодия буквально заполонили мою душу, готовые излиться наружу по малейшему поводу. Это был новый для меня язык. Я научился понимать его только благодаря театру, потому что до того, как я увидел впервые на сцене «Макбета», у меня не было ни малейшего интереса к Шекспиру, и я даже не читал его пьес.

Значительно позднее мне открылся дух Вагнера ²⁷ в его «Лоэнгрине». Я почти ничего о нем не знал, пока однажды в музыкальной академии в Нью-Йорке увертюра к «Лоэнгрину» не потрясла меня как новое откровение. Да, это был гений, значительно превосходивший своих предшественников, новый путь ввысь — и, как Шекспир, новый друг.

Глава 4 

Мои дальнейшие успехи в телеграфной службе

Прошел приблизительно год с тех пор, как я поступил на телеграф. Около этого времени Джон Гласс, заведующий отделением телеграфа по приему депеш от публики, начал передавать мне свои обязанности на время кратковременных отлучек. Так как он пользовался чрезвычайной популярностью в городе и принимал большое участие в политике, его отлучки становились все продолжительнее и чаще, и я скоро совершенно освоился с работой. Я принимал у публики телеграммы и следил за тем, чтобы депеши, поступающие с аппарата, немедленно передавались рассыльным для доставки адресатам.

Для мальчика такая работа представлялась в высшей степени заманчивой. Поэтому я в то время не пользовался особенной любовью остальных мальчиков, которые недоброжелательно относились к тому, что меня освободили от прежней работы. Меня попрекали также и тем, что я очень плохо одет. Я не тратил своих экстренных заработков, почему — они этого не знали. Я знал, что дома нуждаются в каждом пенни, который мне удавалось сберечь. Родители были благоразумны и ничего от меня не скрывали. Мне было известно, каков еженедельный заработок трех кормильцев семьи: отца, матери и мой. Я знал также и все наши расходы. Мы сообща обсуждали, каким образом пополнить нашу скудную мебель и одежду, и каждый новый предмет, который нам удавалось приобрести, как бы он ни был ничтожен, становился источником величайшей радости. Трудно представить себе более дружную семью, чем наша.

Каждый серебряный полудоллар, который мать могла отложить, старательно прятался в чулок, где и хранился. Когда их набралось двести штук, мне было поручено возвратить те двадцать фунтов стерлингов, которые нам дала в долг наша приятельница миссис Гендерсон. Какой это был праздник для нас! У семьи Карнеги больше не было долгов. О, как мы были счастливы в тот день! Материальный долг был уплачен, но долг благодарности никогда не может быть погашен. Мы не можем забыть старую миссис Гендерсон.

Однажды вечером, когда мистер Гласс выплачивал мальчикам ежемесячное жалованье, в моей жизни телеграфного рассыльного произошло событие, заставившее меня почувствовать себя на седьмом небе. Мы стояли, выстроившись в ряд, перед столом, за которым происходила выдача жалованья; я стоял ближе всех и протянул руку к первым одиннадцати с четвертью долларам, которые мистер Гласс подвинул к нам. Но, к моему величайшему удивлению, он пропустил меня и подвинул деньги следующему мальчику. Я подумал, что он ошибся, потому что до тех пор я обыкновенно первым получал жалованье. Но та же самая история повторилась со всеми следующими мальчиками. Сердце у меня забилось так, что готово было выскочить из груди. Очевидно, я впал в немилость. Что же я такое натворил, какое сделал упущение? Я, наверное, сейчас услышу, что мне здесь больше нечего делать. Я — позор своей семьи; это было для меня ужаснее всего. Когда все мальчики получили жалованье и разошлись, мистер Гласс сказал мне, что я стою больше остальных и начиная с этого времени буду получать ежемесячно тринадцать с половиной долларов.