- Какой свадьбы, осмелюсь спросить? – Джон не донес до рта вилку с куском пудинга.

- Вы не знаете? Лайонел, почему ты молчишь, не говоришь другу, что скоро женишься? Ему повезло с невестой, Джон. Дейдра очень красива.

- Самое главное, она достаточно богата, – вмешался лорд МакГрей, отец Бойса, сидящий в высоком дубовом кресле во главе стола. Шестидесятилетний хозяин поместья громовым голосом и львиной внешностью производил сильное впечатление.

– Достаточно богата, чтобы ее муж мог не заботиться о доходах, а продолжал страдать бездельем, которое принято называть красивым словом «живопись».

- Рейналд, – Элеонора успокаивающе погладила мужа по руке.

- Ты тоже художник, парень? – спросил МакГрей, сжимая на скатерти пудовые кулаки, – Тоже малюешь баб и розочки?

- Да, сэр, – Милле против воли стало стыдно. Он глотнул эля из чеканного кубка.

- Одну из тех вон штук когда-нибудь держал в руках? – МакГрей указал на стену, где висели мечи, боевые топоры, секиры, рогатины, пики, палаши, копья. – Нет? Молодежь пошла… Весь цвет моего клана полег в якобитских восстаниях, юнец. Нам пришлось отказаться от имени предков, чтобы не сгинуть в гонениях, устроенных англичанами. Всю жизнь жалею, что не родился в те славные дни… МакГреи выступали, яростные и сильные. Медведи, а не люди! Один наш воин стоил десяти англичан… Поле битвы залила благородная шотландская кровь, к небу летел голос волынки…Чай? Зачем мне чай? Уберите от меня ваше пресное пойло! Подать виски!

- Тише, любовь моя, не горячись, – в полголоса уговаривала разгорячившегося МакГрея Элеонора. Лохматые борзые под столом с урчанием грызли бараньи мослы.

После обеда Милле и Бойс вышли на воздух. Поместье Тэнес Дочарн, имевшее два этажа и высокую крышу с мансардными окнами, было построено в форме пентагона. Его углы обозначали пятиугольные башенки. Позади особняка раскинулся сад, походивший на дикую рощу. Бойс повел туда Джона сквозь арочную, увитую традесканцией перголу.

- Смотри, – сказал он, указывая на серые развалины, что просвечивали сквозь гибкие стволы ясеней, пушистые кусты можжевельника и падуба, – Вот все, что осталось от исполинских башен и куртин замка Дон Эрк, возведенного во времена королей Дал Риады. Неприступная когда-то стена грозной крепости, а ныне лишь горстка поросших плющом руин.

- Превосходная иллюстрация того, что бытие зыбко, могущество иллюзорно, а человек высокомерен, думая, что стена его дома неприступна. Прошло время. Нет Дал Риады. И мы созерцаем руины. – заключил Милле.

- Ты прав, – согласился Бойс, – Но старое после смерти дает жизнь новому. Наше поместье возведено из камня разрушенной крепости.

Утонувшее в клубах жимолости, из глубин сада вынырнуло маленькое здание с острым шпилем – часовенка. Рядом с ней показалось еще строение, более грубое, приземистое.

- Из того же материала построены часовня и фамильный склеп, – добавил наследник МакГреев.

Молодые люд подошли к затону, что поблескивал зеркальной гладью поверхности в самых дебрях сада.

- «Где ива над водой растет, купая в воде листву сребристую, она туда пришла в причудливых гирляндах из лютика, крапивы и ромашки. И тех цветов, что грубо называет народ, а девушки зовут Перстами Покойников. Она свои венки повесить думала на ветках ивы, но ветвь сломилась. В плачущий поток с цветами бедная упала. Платье, широко распустившись по воде, ее держало, как русалку»… – прочел Бойс, – Это любимое место моей мамы.

Милле посмотрел на согбенную иву, опустившую косы в темный пруд, на заросли молодой крапивы и таволги, на белого лебедя, выплывшего из заводи.

- Здесь утонула Офелия, – догадался он.

- Только это тебя не особенно трогает. Тебе не нравится у нас, Джон, – заключил Бойс, сорвал прут, замахнулся им на подплывшего поближе лебедя. Птица выгнула шею, взмахнула крыльями и зашипела.

- Слушай, – повернулся Джон к другу, – почему ты не сказал мне, что женишься?

- Это не важно, – Бойс поморщился, как от порции касторки. – Женюсь и женюсь, что особенного?

Милле пренебрежительно дернул щекой. Пускаться в объяснения он не собирался. Художник должен быть свободен, как апостол, готов к свершениям, к битвам, реформам.

Мальчишка Бойс собирается обвешаться пудовыми цепями супружества и навечно приковать себя к месту. Что ж. Парню всегда была свойственна некоторая ветреность, и глуп был Милле, ожидая от друга посвящения братству. Жениться? Ему? Соблазнившему не одну дюжину девиц и дам разного возраста, достатка и положения? Сомнительная афера.

– Ты не прав, – сказал Бойс. Он знал друга, как облупленного, по лицу читал то, что было у Джона на душе, – мой отец хочет, чтобы я женился, и я сделаю это – он итак считает меня позором рода. Но жениться – не значит, просидеть у юбки жены всю оставшуюся жизнь.

- И как долго ты намерен сидеть у юбки жены? – буркнул Джон.

- Неделю, самое большее – две. Мы поженимся. Я удостоверюсь, что моя суженая понесла, (а это непременно случится и случится быстро). Потом отправлюсь в Лондон. Второй раз моя жена увидит меня в день родов.

- Считаешь, она будет довольна подобным супружеством?

- У нее нет выхода. Это единственный способ заполучить меня в мужья.

- Ты проходимец, Бойс. Почем знаешь, что она быстро забеременеет?

- Моя будущая жена – Дэйдра Джойс, из Джойсов, что сродни моей матери. Мама говорит, их женщины плодовиты, словно кошки. Дэйдра родит, мама станет помогать ей воспитывать ребенка. Моряки и солдаты тоже женятся, но это не значит, что после свадьбы они не видят моря и битв.

- И когда свадьба?

- Вот видишь? – Бойс глумливо захохотал. Белый лебедь не выдержал вопиющего нарушения спокойствия, возвратился в свою тихую заводь, – Ты уже не против!

- Тебе известна моя позиция, Бойс. Если дело не страдает, не страдаю я. Мне нравится у вас, я даже знаю, чем займусь до дня твоей свадьбы – буду рисовать ваш пруд.

- А где возьмешь Офелию?

- Ты говорил, завтра Бельтайн. Встречу там. Если не встречу, ты нарядишься в платье и заменишь мне ее.

- Бельтайн, – произнес Милле. От сказанного вслух слова на него дохнуло ночью, страхом, сладострастием и жаром костров. – Ты решил меня развлечь тем, что повел на бал к дьяволу.

Они ехали по темнеющей равнине мимо терновых рощиц и крохотных озер. Бойс на своем караковом жеребце по имени Альпин, который никого кроме хозяина не признавал. Милле на покладистой красивой кобылке Моргане, принадлежавшей леди МакГрей.

- Бельтайн, – отозвался Бойс, водя в воздухе плеткой, как кистью, – день лета, день любви, день плодородия. Мы едем на холм, Милле, на вершине которого вздымается древний кромлех. В доисторические времена там приносили кровавые жертвы друиды. Со Средневековья там празднуют свои шабаши наши родные ведьмы. Сегодня они соберутся опять.

Кони вступили в быстрый поток, пересекающий долину наискось. Копыта зацокали по меловому дну. Миновали реку, въехали в редкий лесок.

- Смотри! – Бойс концом плетки указал направление. Милле отвел от лица ветвь и увидел впереди мерцание огней, услышал пение.

- Ведьмы поют, водят хороводы. Сегодня грань между прошлым и будущим тонка, пали преграды, мертвецы потоком хлынули в мир живых, чтобы танцевать и веселиться. Пляшет воскресшая Рианнон, пляшет Зеленый Джек. Паки, гномы, эльфы, призраки, вампиры, духи, и фавны. Гремит гобой, кипит сидр. Пылают костры. Скоро выйдет из леса король-олень. Скоро будет избрана Майская Королева. Сгорит Плетеный Человек. Видишь, Милле? Слышишь? Шабаш! Ха-а!

Бойс хлестнул коня и помчался вперед. Моргана рванула следом, Милле с трудом удержался в седле. Сотрясаясь от бешеной скачки, на них надвигался курган, увенчанный каменной короной, обвитый кольцами костров, гремящий музыкой и барабанным боем.

Бойс первым подлетел к холму, въехал вверх по склону, спрыгнул с седла, кому-то кинул поводья, что-то радостно закричал в разношерстную толпу. К нему подбежала девушка с распущенными волосами в мелкую кудряшку и подала кувшин. Бойс напился из него, пролив часть жидкости на рубашку, передал кувшин подъехавшему Милле. Девушка утащила его толпу танцующих.


Перейти на страницу:
Изменить размер шрифта: