Тогда, может быть, ему удалось бы избежать грозившей ему опасности.

Но он доверял больше всего тем, которые только что составили заговор против него и его сына, чтобы лишить их трона и жизни.

– Я хотел доказать тебе сегодня мое расположение, – сказал султан своему тайному врагу, когда тот униженно склонился перед тем, кого он замышлял погубить.

– И я пришел, ваше величество, прежде всего для того, чтобы повергнуть к ногам вашим мою глубочайшую благодарность! – отвечал Гуссейн.

– Разве благодарность не дает тебе покоя, Гуссейн-паша, что ты так спешишь?

– Я не беспокоил бы сегодня ваше величество, – сказал военный министр, – если бы на это не было важной причины. Приближающаяся опасность вынуждает меня возвысить предостерегающий голос, пока еще не поздно.

– И ты? – спросил в испуге султан. – Что значат твои слова?

– Я пришел, чтобы предостеречь ваше величество против смелых планов, которые преследует новый великий визирь, – продолжал Гуссейн. – Я не сомневаюсь, что Сади-паша делает это с добрым намерением, я сам слишком хорошо знаю его благородство. Но неопытность увлекла его на опасный путь. Народ и даже армия недовольны им. Нам нельзя будет рассчитывать на войско при приведении в исполнение планов Сади-паши.

– Что ты говоришь? Войска отказываются повиноваться?

– О! Этого еще нет, ваше величество, но дух недовольства и сомнения овладел умами, и я вижу, что армия с недоверием смотрит на Сади-пашу.

Эти слова Гуссейна решили участь Сади. Султан даже и не думал проверять истину слов министра – он полностью поверил им. Как предвидел Гассан, слова, направленные против его бывшего любимца, легко нашли доступ в его душу. Он тотчас же решился лишить Сади сана великого визиря и таким образом оказать огромную услугу своим врагам.

Между тем Гассан был так убежден в существовании заговора, что приискивал средства отвратить опасность без помощи Сади.

Какое-то предчувствие говорило ему, что последняя майская ночь будет богата событиями, поэтому он решился опередить заговорщиков. Надо было спешить, так как конец мая был уже близок.

Это решение было безумно смело, так как после отказа Сади Гассан остался один против всех важнейших сановников государства. Но он был из числа тех людей, которые не отступают ни перед каким отчаянным делом, если только оно кажется им справедливым и необходимым.

Оставшись один, визирь султанского гарема открыл сверток, переданный ему Рашидом от имени Мансура-эфенди.

В нем находились четыре розовые свечи, подобные тем, какие обыкновенно горели в покоях султана. Но хотя внешне они ничем не отличались, они должны были иметь какое-то особое назначение, известное только визирю.

Однажды уже были посланы Мансуром такие свечи в гарем султана, и в ту ночь у Абдул-Азиса был припадок помешательства, причина которого осталась неизвестной. Только приближенные султана знали об этом припадке, походившем на какое-то дикое опьянение.

Взяв свечи, визирь вошел в те покои, в которых султан обыкновенно проводил вечер.

Все было пусто и безмолвно, ни одной невольницы, ни одного евнуха не встретилось визирю.

Как мы уже сказали, свечи, посланные Мансуром, нисколько не отличались от тех, которыми обыкновенно освещались покои султана, так что их можно было незаметно заменить, что и сделал визирь. Две свечи он поставил в спальне султана и две в соседней комнате, где на низком столе стояли приготовленные для султана графины дорогих вин всех стран.

Абдул-Азис любил перед сном выпить вина вместе с избранными своими женами.

Шампанское уже давно надоело султану, и в последнее время он обратил свое внимание на испанские вина, изредка, правда, пробовал он сладкое венгерское, которое более всего нравилось его женам.

– Стены были обиты темно-красным шелком, пол покрыт мягким ковром. В комнате царствовал приятный полумрак, так как все освещение ее состояло из нескольких розовых свечей.

Сама спальня султана была убрана с необыкновенной роскошью. Над широкой и мягкой шелковой постелью возвышался балдахин, украшения и кисти которого были из чистого золота.

Стены были сделаны из голубого просвечивающего камня, на котором сверкали, как звезды, золотые и серебряные блестки. В нише стены стоял под золотой висячей лампой малахитовый столик, на котором лежал развернутый Коран, из-за своей древности и роскошных украшений считавшийся драгоценностью.

Около постели в стене виднелся ряд пуговок из различных драгоценных камней. Если султану приходила фантазия послушать музыку, то ему надо было только тронуть одну из этих пуговок, и тотчас же раздавались звуки скрытого в стене органа.

Слабый аромат амбры разносился по всем покоям гарема.

Из покоев султана в гарем вел широкий коридор, предназначавшийся только для слуг, так как для самого султана существовал другой ход, скрытый в стене и замаскированный вращавшимся зеркалом в спальне султана.

Залы гарема были также убраны со всевозможной роскошью, но от времени и небрежного присмотра их украшения обветшали, так что вообще они походили более на залы парижских публичных балов, чем на покои дворца.

В маленькой зале, уставленной диванами, ожидали султана его многочисленные жены. Тут были красавицы Армении, Египта, Грузии и Аравии. Не было недостатками в дочерях Европы. Одним словом, тут были собраны представительницы всех стран и частей света.

Вокруг залы обходила галерея – там находился гаремный оркестр, который наигрывал своеобразные мелодии в чисто восточном вкусе.

Как только в дверях залы показался султан, между женщинами произошло радостное движение, но ни одна из них не бросилась навстречу своему повелителю. Все должны были ожидать, кого из них выберет султан, которой отдаст он предпочтение на этот вечер.

Только тогда могли некоторые из них приблизиться к своему повелителю. Одни подавали ему длинную трубку, другие приносили в маленьких чашках кофе и шербет.

Обыкновенно за музыкой следовало происходившее в соседней большой зале представление акробатов и борьба атлетов, затем выступали придворные танцовщицы, немного погодя султан уходил в свои покои в сопровождении избранных жен.

Этот вечер не был исключением.

Когда султан вернулся в свои покои, в которых горели уже розовые свечи, распространявшие тонкий аромат, евнухи тотчас же принесли вино. Для женщин были поданы бокалы шампанского, а для султана капское вино, которое он в последнее время предпочитал всем прочим.

Вдруг султан пришел в беспокойство. Им овладело какое-то странное волнение, капли пота выступили на его лбу, чрезмерно расширенные глаза дико блуждали по сторонам.

Он приказал увести женщин, начинавших тоже жаловаться на сильную головную боль.

Схватив со стены саблю, Абдул-Азис, как бы движимый инстинктом, сбил на пол один из канделябров с розовыми свечами.

Но при этом одна из свечей продолжала гореть, и вслед за нею затлелся ковер.

Не обращая на это внимания, султан вскочил с дивана, на котором он сидел, и с обнаженной саблей бросился в свою спальню.

Спальня была также наполнена ароматом, распространяемым свечами, который, по-видимому, имел такое странное действие на султана.

Два остававшихся евнуха бросились тушить тлевший ковер.

Вдруг на пороге появился снова Абдул-Азис с таким ужасным и злобным выражением лица, что страх невольно объял обоих евнухов.

На измененном до неузнаваемости лице султана лежала печать безумия. Широко раскрытые глаза, казалось, хотели выскочить из орбит. Бледные, почти белые губы бормотали бессвязные слова.

Но позади султана виднелось нечто, еще более ужаснувшее евнухов.

В спальне показалось светлое пламя и клубы дыма – горели подушки и одеяла постели.

И там Абдул-Азис, объятый слепым бешенством, разбил и сшиб саблей подсвечники и канделябры.

Евнухи бросились мимо султана, продолжавшего бешено махать саблей, и начали изо всех сил тушить пожар.