Все эти годы главной заботой Петра оставался Карл XII и Северная война. Через год после основания города в устье Невы, в 1704 году, Петр вознамерился овладеть двумя ключевыми твердынями Эстонии – Дерптом и Нарвой. Это должно было окончательно закрепить завоевание Ингрии и перекрыть шведам возможность наступать с запада на Петербург. В обоих городах имелись сильные гарнизоны (в одной только Нарве число защитников достигало 4500), но главные силы Карла находились в Польше и, оказавшись в осаде, города не могли бы рассчитывать на выручку.

В мае 1704 года русское войско появилось под Нарвой и расположилось вокруг города на той же осадной позиции, что и четыре года назад, когда оно потерпело поражение. Петр сам наблюдал за тем, как осадная артиллерия доставлялась на баржах из Петербурга. Русские лодки близко прижимались к южному берегу залива, и крейсировавшие шведские суда не могли настичь их на мелководье. В лагере под Нарвой Петра дожидался фельдмаршал Георг Огильви – шестидесятилетний шотландец, который сорок лет прослужил в габсбургской армии, а теперь был приглашен Паткулем на российскую службу. Рекомендательные письма Огильви произвели на Петра такое впечатление, что он, не колеблясь, поручил ему командовать армией под Нарвой. С началом осады русские несли заметные потери от огня шведских орудий и от неприятельских вылазок, но защитники быстро убедились, что русские солдаты на сей раз уже не те, что прежде. «Видно было, что они намерены добиться своего, невзирая ни на какие потери», – говорил впоследствии один из офицеров гарнизона.

Оставив Огильви под Нарвой, Петр отправился на юг, к Дерпту, который с 23 000 солдат и сорока шестью пушками с июня осаждал Шереметев. Он счел позицию Шереметева неудачной – русские орудия были нацелены на самые мощные шведские бастионы, и огонь не давал результатов. Петр приказал вести обстрел по самому уязвимому участку стены, и довольно скоро в ней была проломлена брешь. Русские войска ворвались в город, и 13 июля шведский гарнизон сдался – спустя пять недель с начала осады, но всего через десять дней после прибытия царя.

С падением Дерпта Нарва была обречена. Петр спешно возвратился к Нарве с солдатами Шереметева: теперь объединенная русская армия достигла 45 000 человек при 150 орудиях. 30 июля начался ураганный обстрел, продолжавшийся десять дней: на крепость обрушилось более 4600 ядер. Когда один из бастионов был превращен в груду обломков, Петр, как предписывалось правилами войны, предложил коменданту Горну сдать крепость на почетных условиях. Горн опрометчиво отказался, да еще сопроводил отказ оскорбительными выражениями в адрес царя. Штурм начался 9 августа, и, несмотря на упорное сопротивление шведского гарнизона, гвардейцам Преображенского полка потребовался всего час, чтобы ворваться на главный бастион и захватить его. Вслед за этим волна русской пехоты перехлестнула через стены крепости и наводнила город. Теперь Горн понял, что сопротивление бесполезно, и приказал бить в барабан, вызывая неприятеля на переговоры, но было слишком поздно – никто его не услышал. Русские солдаты заполонили улицы, безжалостно истребляя всех без разбору, не щадя ни женщин, ни детей. Через два часа в сопровождении Огильви в город въехал Петр. Улицы были скользкими о крови, всюду валялись разрубленные тела шведских солдат. Из 4500 защитников гарнизона в живых осталось всего 1800. Петр послал в город трубачей трубить отбой, но разъяренные солдаты не прекращали резню. Взбешенный Петр собственноручно заколол шпагой одного солдата, отказавшегося повиноваться приказу. В городской ратуше царь положил окровавленную шпагу на стол перед перепуганными членами магистрата и сказал: «Не бойтесь! То не шведская, а русская кровь». Во время приступа погибла жена коменданта крепости, а сам он попал в плен. Когда Горна доставили к Петру, царь гневно обрушился на него за то, что тот не сдался, как только был разбит главный бастион, и не предотвратил ненужное кровопролитие[37].

Победа под Нарвой была важна для России и в стратегическом, и в психологическом отношении. Она не только обезопасила Петербург от возможного нападения с запада – она воспринималась как реванш за поражение, понесенное четыре года назад на том же самом месте. Она доказала, что новая армия Петра – это уже не прежняя толпа необученных крестьян. Огильви говорил, что находит русскую пехоту ничуть не хуже немецкой, и он же как-то заметил Уитворту, что «никогда не встречал нации, которая более умело обходилась бы с пушками и мортирами». Радостное известие о победе Петр послал Августу, Ромодановскому и Апраксину. Через четыре месяца Петр вернулся в Москву, и ее мостовые вновь задрожали от тяжелой поступи победного парада. Петр во главе своих войск проехал под семью триумфальными арками; замыкали шествие 160 пленных шведских офицеров и пятьдесят четыре трофейных знамени.

Победы, которые Петр одерживал на Балтике, не слишком тревожили Карла. Он не сомневался в том, что со временем без труда рассеет армию Петра и отвоюет захваченные Россией шведские земли. Гораздо больше его беспокоило то, что его победы в Польше не принесли решающего политического успеха. Август не признавал себя побежденным и не собирался отрекаться от польского трона, да и польский сейм не выказывал намерения принудить его к отречению. Вместо того чтобы положить войне конец, победа над Августом под Клишовом стала лишь началом затянувшейся на долгие годы кампании, в которой шведские войска бесплодно преследовали саксонцев по широким польским просторам. Большая страна с населением в восемь миллионов человек попросту была слишком велика и для шведской, и для саксонской армии, численность каждой из которых не превышала 20 000: они могли контролировать только ту территорию, где в данный момент находились сами.

Политически безрезультатные 1702–1706 годы, проведенные в Польше, стали для Карла временем величайшей военной славы и героических деяний, о которых слагались легенды. Рассказывали, например, что осенью 1702 года, после победы под Клишовом, Карл в сопровождении 300 всадников подъехал к воротам Кракова и громко вскричал: «Открыть ворота!» Командир гарнизона слегка приоткрыл створку и высунул голову, чтобы посмотреть, кто там кричит. Карл тут же ударил его по лицу рукоятью плети, шведы ворвались в ворота, и перепуганный гарнизон сдался без единого выстрела.

Война несла с собой неизбежные тяготы для поляков. Вводя войска на территорию Польши, Карл обещал, что не потребует с населения больше, чем необходимо для содержания армии, но не прошло и трех месяцев, как он нарушил свое обязательство. После того как польские войска приняли участие в битве под Клишовом на стороне Августа, Карл решил в отместку полностью обеспечивать шведскую армию за счет населения страны. Из одного только Кракова шведы всего за три недели выжали 130 000 талеров, 10 000 пар сапог, 10 000 фунтов табаку, 160 000 фунтов мяса и 60 000 фунтов хлеба. Все глубже увязая в войне, Карл отдавал своим генералам все более суровые приказы: «Поляков должно или уничтожить, или принудить присоединиться к нам».

Под Краковом с Карлом приключился несчастный случай, после которого он остался хромым до конца дней. Во время кавалерийских учений его конь зацепился ногой за веревку, закрепляющую палатку, и упал вместе со всадником. Карл сломал левую ногу выше колена, кость срослась не слишком удачно, и одна нога оказалась короче другой. Прошло несколько месяцев, прежде чем король смог снова сесть в седло, и поэтому, когда в октябре армия выступила из Кракова на север, Карла несли на носилках.

Год проходил за годом, принося Карлу новые битвы и новые победы, но до победоносного завершения войны было все так же далеко. А в это самое время одерживались и другие победы: русские осадили и взяли Шлиссельбург, установили контроль над всем руслом Невы, основали на Финском заливе город и порт, разгромили шведский флот на Ладожском и Чудском озерах, вконец опустошили плодородную шведскую Ливонию, угнали в неволю множество шведских подданных, захватили Дерпт и Нарву. Успехи русских вызвали поток отчаянных жалоб: к королю обращались и жители балтийских провинций, и шведский риксдаг, и генералы, и даже его сестра Хедвига София. Все умоляли короля покинуть Польшу, повернуть на север и спасти балтийские земли. «Для Швеции это гораздо важнее, чем решать вопрос, кому сидеть на польском престоле», – убеждал Карла его первый министр Пипер.