— Я с вами не играю, — тихо заметил японец.

— Слава богу, хоть одно слово за четыре часа, — осклабился Индуров. — А то я уже решил, что здесь только ваша оболочка, а вы сами бог знает где.

— Тихо, — Хаттори привстал и приложил палец к губам. — К нам идут, — японец вскочил с кровати, вооружился ножом и задул свечу.

Индуров вздрогнул. Ему показалось, что Хаттори не свечу погасил, а выколол ему глаза. Стало страшно. «А если цирюльник, воспользовавшись темнотой, пырнёт ножом?» — неожиданно мелькнула мысль в больном разуме офицера. Штабс-капитан рукой принялся нащупывать вокруг себя предметы, которыми можно воспользоваться в целях защиты. Рука наткнулась на табурет, и тот с глухим стуком упал.

— Тише, — донеслось издалека. — Сидите молча.

«Слава богу, япошка не приблизился!», — с облегчением подумал Юрий Валентинович и вздрогнул. Из коридора к ним приближалась полоска света. Штабс-капитан на ощупь кинулся к кровати и сунул руку под подушку, где лежал револьвер.

Шорох шагов в коридоре стал более отчётливым, затем послышался знакомый бас:

— Это я, ваше благородие.

— Тьфу, — Индуров с шумом выдохнул и, оставив оружие в покое, вновь бросился на кровать. — Эдак и до сердечного приступа недалече.

Японец зажёг свечу. Штабс-капитан зажмурился, а когда привык к свету, смог рассмотреть встревоженную физиономию мичуринского конюха.

— Беда, ваше благородие, — проговорил мужик и протянул письмо цирюльнику. — Пасут нас.

— Что? — не понял Юрий Валентинович и хотел было подняться, для того, чтобы прочитать депешу, как следующие слова пригвоздили штабс-капитана к кровати.

— Следят за нами. Вот что.

— Кто?

— Селезнёв. Первый помощник нашего Анисима Ильича, сука.

— Ты не ошибаешься? — Индуров почувствовал, как холод сковал его. Селезнёв, снова Селезнёв как проклятие, — Может, в темноте померещилось?

— Ещё чего… Я его, падлу легавую, сразу приметил, как он за кустом ховался. Потом я проверял, один он или ещё с кем. Один, кажись. Хотя…

— И где этот полицейский теперь? — спокойно поинтересовался цирюльник, пряча письмо в карман.

— Возле складов. — осклабился посыльный. — Я специально дальним ходом сюда шёл. Пущай ждёт, может, крысу какую дождётся.

— Веди меня к тому месту, — японец накинул на себя куртку.

Индуров растерянно осмотрелся:

— А я? Вы что, меня оставите здесь одного? Нет, знаете ли, так не пойдёт. Я с вами.

Хаттори равнодушно повёл плечами: мол, ваше дело. Индуров застегнул все пуговицы на кителе, надел фуражку, револьвер сунул в кобуру. Японец, глядя на приготовления штабс-капитана, поморщился:

— Только не высовывайтесь. Сам всё сделаю.

Харитон Денисович боялся даже дышать, прижавшись к стене какого-то сарая. Конюх зашёл туда, он это прекрасно видел. А раз зашёл, должен и выйти. Логично? Следователь сжал посильнее рукоять револьвера. Так было спокойнее.

«Одного околоточного я оставил у входа в доки. Это в двадцати шагах. Второй за сараем. Если попытаются уйти задним ходом, он их там прищучит. Может, войти внутрь? Нет, нельзя. Местность незнакомая. Я один, тылы не прикрыты, потому — никаких самостоятельных мер предпринимать не стану. Хватит геройствовать. Со спины меня не возьмут. Только в лоб. А в лоб да с револьвером — мы ещё потягаемся. Главное, сбить их с панталыку. А там и ребятки подоспеют».

С левого боку неожиданно мелькнула тень. «Кто это?» — блеснула последней вспышкой мысль, рука с оружием начала менять направление в сторону неожиданно появившейся фигуры, но не успела. Тонкое жало ножа бесшумно вошло в мягкую плоть, и сердце младшего следователя, пробитое сталью, затихло.

Индуров перекрестился. Ай да цирюльник! С десяти шагов! Без звука!

Хаттори движением руки велел штабс-капитану подойти к трупу и перетащить тело в сарай. Юрий Валентинович, после происшедшего, и не подумал противиться. Прижимаясь к стене, как до того делал Селезнёв, офицер пробрался к убитому, наклонился над ним, обхватил подмышки и, с трудом передвигая ноги, отволок тело в глубь постройки. Через несколько минут Хаттори присоединился к нему.

— Не один пришёл, — доложил цирюльник.

— Да вы мастер! — высказал восхищение штабс-капитан. Это были его последние слова.

Хаттори резким движением схватил голову Юрия Валентиновича и с силой крутанул, ломая шейные позвонки. Индуров захрипел. Японец подтащил умирающее тело к верстаку, изо всех сил ударил головой о край металлической столешницы. На виске офицера тут же образовалась вмятина. После чего японец вернулся к телу Селезнёва, вынул из груди нож, тщательно вытер рукоять носовым платком, который после спрятал в карман, а само оружие вложил в руку мёртвого Индурова.

— Господин штабс-капитан споткнулись в темноте, — удовлетворённый Хаттори тщательно отряхнул костюм и повернулся в сторону конюха, который стоял ни жив ни мёртв в углу сарая. — А ты веди меня к хозяину. И не трясись: он так велел.

Слуга купца Мичурина принялся пятиться к запасному, утаенному за ящиками выходу, одновременно крестясь и бормоча какие-то, одному ему понятные молитвы.

Кирилла Игнатьевич, стоя в ванной комнате и опершись на туалетный стол, пялился на своё отражение в зеркале, рассматривая его то с одной стороны, то с другой.

— Рожа! — неожиданно произнёс купец. — Сдался… Сломался… — купец провёл рукой по щеке. — А щенок-то какой шустрый! Докопался-таки до подвод. И гляди-ка, всё как по нотам разыграл… Прямо спектакля. С одним шутом гороховым, — рука хлёстко ударила по щеке. Кирилла Игнатьевич поморщился. — Ничего. С купчишками я позже разберусь. Неча было ржать… А со щенком откладывать никак нельзя… Хорошо, вовремя успели телеграфистика прижать, а тот и выложил, что никакой телеграммы не было. Кнутов, гадёныш, подговорил. Разберёмся. Шуганули из столицы? Попрём и отсель! Будет на Камчатке свои дознания вести. А вот со столичным придётся повозиться… Индуров, идиот, предлагал убить. Убить-то можно. А вот дальше как? Нет, если и убивать, то так, чтобы все подумали на самоубийство. Хотя… — Мичурин высунул язык, внимательно его исследовал. — Ведь могут и ограбить. Как-никак, а тридцать тысяч выиграл…

Снизу раздались голоса. «Япошка с конюхом, — догадался Кирилла Игнатьеивч. — Слава богу, дочка у подружек ночует. Хоть в доме по-хозяйски можно себя вести».

Хаттори сразу протянул лист, который принёс конюх. Мичурин открыл заслонку печи, которая даже летом обогревала спальню купца, кинул письмо в огонь. Перекрестился.

— Вот и отстрадала душа раба божьего Юрия. Вы хоть всё как полагается сделали? — спросил Кирилла Игнатьевич, кивая отчего-то на печь.

— Как просили. Несчастный случай.

— Вот и лады. А теперь едемте ко мне, в «Мичуринскую». Беседовать с господином Белым. По дороге расскажете, как да что…

— На вашем месте, — неожиданно проговорил японец, — я бы, во-первых, не торопился. До завтрашнего дня. А во-вторых, договорился бы с ним полюбовно.

— Мне ждать? После того что он сегодня устроил? — Мичурин вскинул руку, свернув мощный волосатый кукиш. — А вот это видали?

— Сейчас у вас берут верх эмоции. Так нельзя вести переговоры.

— А я и не собираюсь вести переговоры! Я — Мичурин! Купец первой гильдии! И обращаться со мной, как с дворовой шавкой, не позволю никому!

— Если вы не успокоитесь, встреча может иметь тяжёлые последствия для нашего дела.

— Ишь как заговорил. «Последствия»… — передразнил купец, неожиданно перейдя на «ты». — Никаких последствий! — кулак купца взлетел к лицу цирюльника. — Я его просто раздавлю!

— Смерть человека из столицы может насторожить, — продолжал настаивать японец.

— А его знания о подводах могут нанести миллионный ущерб! Так-то вот! Ваша организация, кстати, тоже вложила деньги в моё мероприятие. А насторожить… — теперь перед носом цирюльника кулак запрыгал. — Вот где у меня вся полиция! И местная! И Хабаровская! А будет нужно, и столичную подомнём! Понял? Со всеми потрохами! Как скажу, так и будет! Было ограбление, понятно?