— Выходит, — произнёс генерал-губернатор, — первую линию обороны будем строить тут, — и указал пальцем на Торговую площадь перед пристанью и зданием таможни.

— Совершенно верно. — согласился Арефьев. — И незамедлительно. Также предлагаю выставить небольшие посты вдоль всего берега на равноудалённом расстоянии, так, чтобы они могли визуально контактировать друг с другом. Здесь, здесь… — Арефьев вновь склонился над картой, палец коменданта стремительно летал по планировке города.

— Сколько людей надо на первой линии обороны?

Арефьев задумался.

— Здесь, — он указал на Большую улицу ближе к пристани, — думаю выставить усиленный заслон. Человек сто пятьдесят.

— И наиболее опытных?

— Необязательно. Если китайцы полезут на пристань в лоб, стреляй хоть в молоко, всё равно попадёшь. Здесь главное количество. Опытных людей предлагаю поставить в усиленные дозоры с тыла, со стороны Верхнее-Благовещенской и дороги от гошпиталя, а также со стороны Зеи. Там, как правильно заметили, наиболее уязвимый участок… Линии обороны надо строить прямо сейчас, не дожидаясь утра.

— Не вижу препятствий. Инструмента хватит?

— На первое время, да. Я с представителями артиллерийского полка уже имел беседу. А утром вы уж поговорите с купцами.

— Об этом не волнуйтесь. Как со связью?

Арефьев провёл карандашом вдоль тонкой линии, пересекающей весь город.

— Её установим по Бурхановке. Выделим на каждый пост по рыбацкой лодке с хозяевами. Они речку как свои пять пальцев знают.

— В целом план обороны неплох. Вот только имеется одна… закавыка. Китайцам, скорее всего, хорошо известно месторасположение наших артиллерийских точек. И в районе казарм, и возле Арки два орудия. Согласны?

— Орудия следует передислоцировать. Но не в полном объёме. Иначе мы открываем тыл с восточной стороны города. Да и орудия, что возле Арки, имеют прекрасный сектор обстрела. Что-нибудь придумаем. И ещё… Желательно, чтобы вы и ваша семья покинули особняк. При наступлении ваш дом может оказаться под прицельным огнём.

— Но наступления ещё нет.

— Так точно. И все же…

На морщинистом лице губернатора впервые за прошедшую ночь промелькнула улыбка:

— Ладно, господин полковник. В конце концов комендант города вы, а потому, вправе мне советовать, как поступать. Но я, в свою очередь, вправе сделать собственный выбор. — Алексей Дмитриевич поднялся, оправил мундир. — Теперь займитесь подбором офицеров в штаб обороны. А я распоряжусь насчёт транспортного средства для вас. Прощаться не станем. Через четыре часа в думе наша встреча с купцами.

Арефьев вскочил вслед за губернатором, оправил старый, вытертый в некоторых местах, полковничий китель.

— Благодарю за доверие, ваше высокопревосходительство! — и быстрым, резким движением перекрестился. — С богом!

Кнутов с Селезнёвым покинули здание Офицерского собрания одними из последних.

— Как теперь будет, Анисим Ильич? — младший следователь нервно теребил шнурок сорочки, то наматывая его на палец, то разматывая.

— Работы у нас с тобой прибавится как пить дать. — Кнутов обернулся в сторону помещения.

Там внутри, на втором этаже, умные головы решали их судьбу. Жизнь сама внесла коррективы в их дела.

— Учителя, Харитон, нужно найти во что бы то ни стало. До утра. Возьми мой тарантас. Я до участка пешком доберусь. Хочу пообщаться с китайцем. Думаю, старик не всё выложил. Как найдёшь Сухорукова, сразу вези ко мне.

— В участок?

— Нет. В гостиницу. Буду там. Думаю, к тому времени я со стариком уже дотолкую. Возьми в помощь людей. И весь город перерой! Вдоль и поперёк! — рука Кнутова потянулась к сорочке Селезнёва, сжала её так, что материя затрещала. — До утра, слышишь, Харитон? Мне учитель нужен к утру!

— Пора, Владимирович. Кажись, как ты и говорил… началось.

Хмель пропал моментально.

— Что? — молодой человек вскочил, метнулся к лавке, где с вечера сложил свою одежду, и принялся натягивать брюки.

— Вчера обстреляли «Селенгу». Есть убитые.

— Из города сообщили? — тут же спросил Олег Владимирович.

— Мой китайчонок только что приплыл с того берега. Сказывает, перед тем, как обстрелять судно, всем торговцам вышел приказ, запрещающий поездки в Благовещенск. Чуешь, чем пахнет?

— Чую, Семён Петрович. Лошадей запрягли?

— Уже как с полчаса.

— А почему раньше не разбудили?

Картавкин крепкой, мозолистой рукой потёр лысую голову.

— Иногда, Владимирович, и полчаса сна заменят на свете всё что угодно. Я вот что хотел у тебя спросить, да вчера как-то не решился. — атаман замолчал, давая возможность гостю самому сообразить.

Белый застегнул ремень, оправил сорочку, поверх неё надел пиджак.

— Ты, Семён Петрович, всё думаешь, может, тебе подмогу дадут? Чтобы я подсобил? Ведь так?

— Так.

— Не дадут. — Олег Владимирович присел на лавку, принялся обуваться. — В городе от силы сотен пять штыков. Причём плохо обученных тыловиков. Да сотни две казачьих сабель. — Правый сапог с трудом натягивался на ногу, от чего Белый морщился и кряхтел. — А тебе, Семён Петрович, от десятка стариков пользы мало. Единственный выход: держать оборону.

— Это мне и без тебя понятно, — отмахнулся Картавкин. — Ты мне скажи, сколько держать? Сутки? Трое? Неделю?

— Я тебе что, китайский предводитель, чтобы на такие вопросы ответить? — не сдержался Белый.

Сердце его сжалось в маленький, больной комок. Всего-навсего несколько суток… Да за эти сутки вся Марковская может сгореть. А что будет с этим крепким, по-своему добрым мужиком? Хунхузы законов не соблюдают — глумливы по своей нечестивости. И тот прекрасно понимал это.

Семён Петрович опустился на лавку, снова провёл рукой по лысой голове и неожиданно произнёс:

— А ведь я, кажись, понял, кто писульки на ту сторону возит.

— Да ты что?! — Белый схватил табурет и поставил его напротив собеседника. — И кто?

— Всю ночь думал. И так и эдак прикидывал.

— Не томи!

— Тогда, в апреле, через неделю после артиллеристов, ко мне пятеро прибыли. Один — мой ходя, и четверо — с товаром. Приплыли, поторговали, и уплыли. А вот один-то остался. Наши его «дохтуром» окрестили. Болезни разные старик горазд лечить. Я у него пару раз дурман-табак брал. Когда меня рысь поцарапала. Он к нам второй год ездит. Вот он-то, думаю, те писульки ходям и передал.

— Дурман-табак, говоришь? — Белому почему-то вспомнилось лицо штабс-капитана Индурова. — И со многими он общался?

— Откуда мне знать? Я же говорю, на день задержался. А за день, сам знаешь, с кем хошь можно встретиться.

— Понятно. Дурман-табака хоть немного осталось или всё выкурил?

— Мы хоть и неграмотные, — обиделся атаман, — а про дурь сей травы знаем. Лечим мы ею.

— Так осталось или нет?

— Да имеется.

— Покажи.

Семён Петрович прошёл в угол комнаты, открыл один из ящиков комода ручной работы, вынул цветастую свернутую тряпицу.

— Вот.

Белый развернул материю, помял пальцами мятую сухую соломку, понюхал. Сладковатый цветочный запах щекотал ноздри. Белый отвернулся, чихнул, свернул тряпицу.

— И много было такого табака?

— Мало. С горстку. Дорогущий, зараза.

— Да, Семён Петрович, неплохо в вашей станице живут, если позволяют себе опиум употреблять. Скажи, у вас многие такой табак приобретали?

— Да вроде как особой надобности в том не было. Меня-то рысь порвала. Терёху, что третья хата с краю, тоже им пользовали, когда медведь поломал…

— А кому-либо из городских ваш «дохтур» табак продавал?

— При мне нет. А так, кто ж его знает?

— В последнее время никто из твоих в город не ездил?

— Неделю назад. За провиантом да за водкой.

— Доктор ваш перед той поездкой приплывал?

— К нам нет. Так мог в любом месте хоть с кем встретиться. Берег-то длинный.

— Ладно. Так почему — доктор? И от кого послания?

— От кого, Владимирыч, твоя голова пущай болит. А вот почему я на него подумал, слушай. Те, что в апреле приплыли, торговали прямо на берегу. И с ними якшались только наши, станичные. Мой ходя ко мне поднимался. Не спорю. Но он верный человек. Те обмен произвели, по рукам ударили, и давай взад вертаться.