Рыбкин дистанцировался от размахивающего руками редактора:
— Кузьма Петрович, и не уговаривайте. Не тратьте слова и эмоции. Стихотворение? Пожалуйста. Хоть два! Хоть поэму! А позировать, да при всём честном народе, — увольте. Вон, — поручик кивнул в сторону направляющегося к ним Ланкина. — Возьмите Сергея Ивановича. Уговаривайте его. Офицер бравый, капитан как-никак. Опять же, солидность… Одним словом, ваш типаж.
— А что… — редактор «Амурских ведомостей» внимательно присмотрелся. — Вполне! Очень… даже очень!
Рыбкин проводил взглядом суетливую фигуру Аршинникова, с облегчением развернул тетрадь и вновь устроился на бревне. Но более писать ему не довелось.
Ланкин на фотографирование «добро» дал сразу. У солдат, естественно, согласия никто не спрашивал. Да, собственно, никто бы из них возражать не стал. То в одном конце окопа, то в другом раздавался смех по поводу того, что, мол, неплохо бы получить снимки на память, выслать родным, дабы те увидели защитника Отечества в военной обстановке. Другие не прочь были повесить фотографию на стенку, как в богатых домах. Штабс-капитан приказал солдатам вытянуться вдоль окопа в цепь, взять в руки винтовки и принять позу, будто они целятся.
Рыбкин прекрасно знал характер Аршинникова. Дотошный и въедливый, Кузьма Петрович своими идеями изматывал любого посетителя редакции, по этой причине Рыбкин и отказался фотографироваться, прекрасно осознавая, что сия простая, минутная операция у Кузьмы Петровича растянется на часы. И не ошибся.
Едва Сергей Иванович поднялся на бруствер, взял в правую руку саблю и вскинул левую руку, Аршинников тут ж принялся жестикулировать, словно на него плеснули кипятку, и орать на фотографа, чтобы немедленно приостановил съёмку:
— Нет, нет, батенька мой! Так не пойдёт! Ну что за вид! Разве так можно, господа? — Редактор вскочил на бруствер, едва не рухнув в окоп. — Гимнастёрки грязные! Потные! Вон и пуговиц не хватает.
— Так ведь работали… — раздались недоумённые голоса. — А как, ваше благородие, копать да не вспотеть?
— Сергей Иванович, — Аршинников в мольбе возвёл ладони к груди. — Выручайте! Миленький! Придумайте что-нибудь! Может, есть сменная одежда? А?
Ланкин перекинул шашку в левую руку, правой развернул платок, чтобы утереться:
— В том-то и дело, что никакого другого обмундирования нет. Слава богу, этого хватило.
— Но ведь так нельзя! — в глазах редактора стояли слёзы. — Вы представляете, как будут смотреться солдаты на снимке с тёмными пятнами на спинах и подмышках? А ежели снимок попадёт в столичные газеты? А он туда попадёт! Представляете, какой резонанс это вызовет в обществе?
Ланкин обвёл взглядом окоп, что-то прикидывая в уме, потом произнёс:
— Всем надеть шинели. Перепоясаться.
Шинели солдатам выдали на случай холодных ночей. Надевать днём в жару их никто не желал. Но приказ есть приказ.
Через минуту Аршинников снова размахивал руками:
— Господин штабс-капитан, посмотрите сами! Это не защитники родины, а толпа идиотов! Что они у вас стоят словно столбы? Где экспрессия? Где ненависть к врагу? И вообще что это они постоянно вытирают лбы? Почему застегнулись не все?
Шея Ланкина побагровела, но Сергей Иванович сумел сдержать эмоции.
— Всем привести себя в порядок! — рявкнул он, взойдя на бруствер.
— Батенька мой, господин капитан, ну ей-богу! — в голосе Аршинникова снова была мольба.
— Что ещё? — чуть не сорвался на крик штабс-капитан.
— А вы-то, вы сами…
— Что я сам?
— Солдаты в шинелях, а вы в кителе.
— Вы что, предлагаете и мне шинель надеть?
— Да, — голос Аршинникова дрогнул.
Весь вид Ланкина говорил о многом, но только не о сочувствии к редактору. Сергей Иванович приблизился к Аршинникову:
— Вы что, издеваетесь?
— Никак не можно, — затряс головой Кузьма Петрович. И тут же перешёл в атаку. — Но солдаты в шинелях, а офицер, простите, неглиже.
— Что-о? Я в мундире!
— Но смотреться-то будет не так!
Ланкин с трудом втянул в себя горячий воздух и пошёл одеваться.
Через полчаса, когда всё закончилось, злой и мокрый Ланкин рухнул на бревно рядом с поручиком:
— Будь проклято искусство, которое требует жертв.
Рыбкин спрятал лицо в руках, стараясь сдержать смех, но ничего не вышло. Штабс-капитан заметил трясущиеся плечи Станислава Валериановича и с раздражением произнёс:
— Не вижу ничего смешного. И ваш Аршинников, кстати, прав. Мы сейчас делаем историю. А потому память для потомков должна об этих днях сохраниться доподлинно! Потерпели чуть-чуть, не беда. Зато лет так через тридцать, — задумчиво проговорил Сергей Иванович. — Будут гимназисты, да и не только они, смотреть на этот снимок и думать…
— «И какого лешего, — будут думать гимназисты, — тут же перебил капитана поручик, проговаривая слова сквозь смех, — они напялили в такую жарищу шинели?»… Представляю подпись под снимком: «Июльская оборона Благовещенска»! А вы в шинелях! — Рыбкин едва не свалился с бревна. Он уже не сдерживал смех. Плечи тряслись, руки ходили ходуном, колени стучали друг о дружку.
Ланкин некоторое время смотрел на сослуживца.
— А ведь вы, Станислав Валерианович, знали, вы сразу поняли, что редактор простым фотографированием не успокоится. Ведь так?
Поручик с трудом кивнул головой:
— А теперь представьте, что он вытворяет каждый раз, когда я приношу ему свои стихи. Но чтобы так? Середина июля, а вас — в шинели… такую толпу, в жару…
Ланкин посмотрел на некоторых, всё ещё одетых по-зимнему, солдат, которые топтались в окопе, и тоже расхохотался.
Олег Владимирович встретил Киселёва, когда тот покинул здание полицейской управы, и уже собирался садиться в дрожки для объезда города.
— Владимир Сергеевич, — Белый придержал полицмейстера за локоть. — Индуров отбыл?
— Тому полчаса. А что? Передумали?
— Отчего ж? Если не возражаете, давайте пройдёмся. Долго не задержу.
Киселёв кивнул кучеру, чтобы следовал за ними по Большой в сторону Торгового ряда.
— Итак, вы хотели о чем-то спросить?
— Владимир Сергеевич, я понимаю, в некотором роде моя личность вам неприятна. Однако, поймите и меня…
— Вы можете перейти к более конкретному предмету? — губернский полицмейстер и не думал скрывать раздражение.
Белый ему был неприятен. Но не потому, что солгал. Владимир Сергеевич прекрасно понимал, что в сложившейся обстановке личность представителя Генерального штаба намного важнее, нежели главы полицейского департамента. И губернский полицмейстер обязан подчиняться приказам столичного юнца. Именно это его и раздражало. Но во вторую очередь. Первое же, что беспокоило Киселева, была мысль о том, насколько глубоко столичный чиновник продвинулся в своём расследовании, что смог выявить по деятельности господина полицмейстера?
— Извольте, — Белый, заложив руки за спину, концом туфли поддел небольшой камешек. — Скажите, какие общие финансовые дела связывали вас и убитого купца Бубнова?
Владимир Сергеевич усмехнулся. О как, сразу быка за рога. Ловко. Но внешне главный полицейский чин отреагировал на вопрос без эмоций, вопросом:
— Это имеет отношение к проводимому вами расследованию?
— Отчасти. Исходя из вашего ответа, могу судить, что таковые дела у вас имелись… Только фуражное зерно или что-то ещё?
Владимир Сергеевич остановился, посмотрел на группу бегущих мальчишек, что-то гоняющих ногами в пыли. Холодок струйкой пробежал по спине. Вот он и дождался того, что предчувствовал всё последнее время. С опасением и, как это ни странно, с нетерпением. Конечно, можно было бы соврать, сказать, мол, ничего не знаю. И о проделках убитого молоканина слышу в первый раз. Да только он не станет. Слишком много людей осведомлено о его скрытной деятельности, которая, естественно, проводится под прикрытием официальной.
— Не только… Да вы и так всё знаете. Только не надо говорить красивые слова о долге, чести, достоинстве. Всё это у меня имеется в изрядном количестве, — Киселёв повернулся в сторону собеседника в ожидании, что тот незамедлительно примется опровергать его слова. Но Белый молча наблюдал за стайкой мальчишек. — И то, что я попал в этот город в силу именно этих качеств, тоже говорит в мою пользу. А то, чем я втихаря занимался… В нашем государстве воруют все. И вы об этом прекрасно знаете. Особенно много желающих поживиться за казначейский счёт. Вы видели те шинели, что прислали в казачий полк из Читы? Нет? А вы пройдитесь на склад. Даже заходить не нужно. В ста шагах от дверей стоит такая вонища, будто там не материя гниёт, а чёрт знает что! Сейчас, по жаре, ароматец до самой больницы доходит. Командир полка даже пост снял. Ежели и возьмут, всем легче станет: хоть с этим дерьмом возиться не придётся.