Катя быстро сняла трубку и позвонила Лысенко. К телефону долго никто не подходил, и она подумала, что Игорек сегодня, наверное, уехал на природу – последний августовский выходной выдался на славу и все, кто мог, спешили покинуть раскаленный и пыльный город и насладиться загородной прогулкой, пока не начались сентябрьские дожди. Между прочим, Тим тоже вчера звал ее к родителям на дачу, а она снова не поехала… Отговорилась плохим самочувствием, но он, похоже, в это нисколько не поверил, иначе остался бы с ней. А теперь она сидит здесь одна, а он обиделся всерьез и, наверное, даже ночевать уехал к себе.

– Игорь, это ты?

Трубку внезапно сняли, когда она уже готова была дать отбой.

– Кать, ну не Васька же, – заметил Лысенко.

– Ты не помнишь, где Белько живет? – сразу спросила она, не давая развернуться обширной лысенковской фантазии.

– Не помню, – сознался капитан. – А зачем тебе?

– Ну, я тут составляю схемку, кто из труппы где по городу… Почти все недалеко от театра, только Сегенчук и Богомолец на выселках.

– Завтра на работе посмотрим адресок, – сказал капитан и явственно зевнул. – Катюх, чего тебе не спится-то? – лениво поинтересовался он.

– А ты своей Алине не можешь позвонить?

– Ночью?

– Почему ночью, – растерялась Катя. – А который час?

– Двенадцатый уже.

– Так ты спал? – расстроилась она.

– Ну… спал. А что, мне уже просто и поспать нельзя?

– Извини меня, пожалуйста, – с чувством произнесла Катя.

– Да у меня со сном проблем никаких, – заверил ее Лысенко. – Я щас лягу и снова усну. И даже ворочаться не буду. Так что всегда пожалуйста, звони среди ночи, если приспичит!

– Еще раз извини…

– Бог простит, – сказал Лысенко и повесил трубку.

– Спасибо, Женя, – сказала Аня Белько, наблюдая за тем, как споро девушка орудует иголкой, подгоняя на нее костюм. – Я не думала, что после всей этой истории…

– Я считаю, что это просто свинство, – перебила ее Женя Богомолец.

– Ладно, она, по-моему, не в себе была.

– Я не об этом. – Богомолец сверкнула черными глазами. – Я о том, как он с тобой поступает! По совести, это ты должна петь премьеру.

– Женя…

– Ты прости меня, Аня, но ты так себя ведешь… С твоими данными – и постоянно где-то на третьих ролях!

– Жень…

– Ездят на тебе все, кому не лень! – Богомолец яростно откусила нитку. – Давай, примерь. Ага, вот здесь еще немножко уберем – и порядок! Сейчас все сметаю и пойду сама прострочу. И придумали тоже, что пошивочный не успеет. Сидят, целый день чаи гоняют. Да я одна все успею!

– Жень, спасибо тебе, – еще раз поблагодарила коллегу Белько. – Только… мне кажется… они мне не пригодятся, – закончила она грустно.

– Если будешь вести себя как вечная нюня, то точно не пригодятся, – согласилась Богомолец. – Почему то Кулиш все время была на первых ролях, а теперь он вдруг вздумал свою жену выставить? Как думаешь?

– У нее лучший голос в театре…

– Это у тебя лучший голос в театре. А вот почему ее… Я знаю! – вдруг вскричала певица. – Она его шантажирует! Как я раньше не догадалась! Все же на поверхности лежит, стоит только немножко подумать! Он убил Кулиш, а она что-то видела… или нашла… Точно! То-то я смотрю – наша Лариса ходит как именинница и крутит Савицким как хочет! Раньше он плевать хотел на все ее выступления, а теперь на цырлах перед ней бегает… Что же все-таки она раскопала? – Жгучее любопытство заставило Женю Богомолец промахнуться и буквально всадить булавку в бок Белько.

– Ай!!

– Ой, прости, пожалуйста! Я тебя уколола?

– Немножко. – Аня Белько потерла бок.

– Так, снимаем аккуратненько… Так что же она видела? Или слышала? Черт, менты кругом снуют, но от них же ничего не добьешься! Наверняка они что-то разнюхали! Если бы я с самого начала до этого додумалась, то я бы точно, как эта Алина из хора, влезла к одному из них в постель. Вот проныра, – дернула подбородком Богомолец. – Наверняка она тоже все знает… и молчит! Ну ладно, ничего, и мы узнаем! Как говорится, что знают двое, то узнает и свинья…

– Зачем тебе это, Жень? – не выдержала девушка.

– За тебя, дуру, обидно. Если бы ты нажала на него как следует, то послезавтра пела бы премьеру. Завтра последний, генеральный прогон, и все твои костюмы будут готовы, – заверила она. – И чтобы не вздумала отсиживаться дома, даже если он попросит тебя не приходить. Смотри, ты же мне слово дала! Для кого это я стараюсь – не для себя же? Мы все за тебя болеем – и я, и Елена Николаевна… Да, и она тоже Савицкому пусть скажет, а то все отмалчиваются, и он что хочет, то и воротит. И мы еще посмотрим, кто будет петь премьеру! – пригрозила Богомолец неизвестно кому. – Войдите! – крикнула она, потому что в дверь гримерки постучали.

– Добрый день. А, это вы, Женечка… И против кого в этот раз дружим? – иронически заметила гостья, садясь на стул и аккуратно перекладывая с него недошитое платье.

Женя Богомолец сделала вид, что не заметила намека. Пусть старая грымза ее недолюбливает, сейчас ей это только на пользу.

– Елена Николаевна, неужели вы не видите, как несправедливо поступают с Аней? – горячо начала она. – Ведь, по совести, премьеру должна петь именно она!

– Что такое совесть, в этом заведении многим вообще неизвестно, – едко заметила завтруппой. – Но сегодня, как ни странно, вы, Женечка, правы. Я тоже считаю, что премьеру должна петь Аня. Но мое мнение сейчас, похоже, никого не интересует.

– Но вы же имеете на Савицкого влияние! Скажите ему, он вас послушает!

– Женечка, это не тот случай. И вообще, я не понимаю, отчего вдруг вы стали так печься об Анне?

– Просто противно смотреть, как эту овцу затирают, – буркнула Богомолец.

– Конечно, Аня – это не вы. Вас-то попробуй затереть! – заметила старуха. – Вы, если захотите, всех перессорите, а в результате в накладе не останетесь только вы сами, Женечка. И как вам это удается?

– Природный талант. – Богомолец не так-то легко было уесть. Если даже милиция не смогла найти в ее действиях никакого криминала, то этой дряхлой кошелке она, Женя Богомолец, точно не по зубам. Тем более что зубы-то у завтруппой наверняка вставные. Такими зубами надо кусать осторожно, чтобы не сломались. Но ссориться со старухой не стоит – она еще ой как может пригодиться! С ее-то авторитетом и влиянием почти на всех в театре – начиная от директора и кончая последним рабочим сцены. – Елена Николаевна, костюмы не посмотрите? – Она разложила перед завтруппой плоды своей кропотливой работы.

– Костюмы пусть режиссер с художником смотрят, если захотят, конечно. А я в костюмах не слишком разбираюсь. А если желаете, чтобы я не тряпки, а вас похвалила, извольте: вашу бы, Женечка, энергию – да в мирных целях! Но костюмы – это хорошо. По-моему, получилось прекрасно, – все-таки смягчилась «черепаха». – Таланты у вас, прямо скажем, разносторонние. А что это у вас за книга? – обратила внимание она.

– Это Гротовский. Польский режиссер. Взяла почитать у Ларисы Федоровны. У нее куча книг о театре, и я иногда что-нибудь выпрашиваю. Вы не читали Гротовского, Елена Николаевна?

– Нет, пока не читала, – покачала головой завтруппой.

– Обязательно прочтите. Замечательно написано! Я, например, кроме того, что получила удовольствие, нашла у него кое-какие созвучные мне самой мысли.

– Я не подозревала, Женя, что вы читаете литературу подобного рода!

– Вы еще многого обо мне не знаете. Ну, я надеюсь, мы с вами все же закопаем топор войны и сойдемся поближе. Елена Николаевна, поговорите с Савицким, – еще раз вкрадчиво закинула удочку Богомолец. – Или с Ларисой Федоровной. Ну, должна же быть у нее совесть, в конце концов! – не выдержала она.

– У Ларисы Федоровны совесть как раз есть, – заметила старуха. – И не ее вина, что Аню в труппе много лет затирали. Нужно быть посмелее, девочка, – улыбнулась старуха Анне. – А Лариса и сама, между прочим, много терпела от бесконечных перемен в настроении мужа.