– Тосик мой… тоже колбаску любил.

Катя деликатно промолчала.

– Так эта Столярова, она, я думаю, насчет мужа своего приходила. Честно говоря, он здесь, у Ани, все время… Ну, что тут поделаешь, когда любовь. Ходи, не ходи – уж если решил из семьи уйти, то никакими уговорами не поможешь. А она точно насчет мужа с ней разговаривала, потому что у Ани глаза красные были. Видно, плакала она. Ну, я вам скажу: плачь, не плачь, а что случилось, то случилось. Она девушка скромная и не такая, чтобы мужа от жены уводить. Я и в театр хожу постоянно, и у Анечки бываю… все про этого Савицкого знаю. Думаю, он от жены сам ушел… Ну, что тут скажешь. А она, по всему, приходила к Анне-то с обвинениями. Да. Только зря она это затеяла – уж если муж от тебя ушел, веди себя достойно. Только так его вернуть можно, а если бегать за ним, выслеживать, да еще и обвинять кого-то… Я так считаю – один виноватым никогда не бывает. Если что случилось в семье, значит, оба себя не так вели. А она сюда заявилась. То-то я и смотрю, что после ее визита Анечка сама не своя ходит – совесть мучает ее, что ли?

– А во сколько Столярова приходила? – на всякий случай уточнила Катя.

– А мы как раз с Тосиком гулять шли… часов в шесть, наверное. Они и вышли. Так он лаять начал на даму эту, даже бросался! Та сначала сторонилась да сумочкой прикрывалась, а потом, видно, неудобно стало, что собака так кидается, и она его пирожным прельщать принялась. Ну, он, конечно, сладкоежка у меня… был. Сменил гнев на милость и осторожненько так у нее с рук взял. А Анечка еще его и уговаривала:

– Ешь, Тосик, ешь…

И наклонилась, вроде как собачку мою погладить и успокоить, а сама только для того, чтоб я ее глаза заплаканные не видела. Ну, я, разумеется, вид сделала, что ничего не заметила, поблагодарила их от имени Тосика и увела его. А потом мы во двор пошли. Я, честно говоря, только себя и виню: заговорилась с соседками и его с поводка спустила. Ему ведь делишки свои сделать нужно было… извините.

– Ну конечно! – тут же согласилась Катя.

– А я, глупая, даже не посмотрела, куда он побежал… Да он далеко никогда не уходил. Наверное, тут же, на помойке, что-то и схватил. Как ни корми, а все норовил что-то подобрать с земли… бедненький мой! Потом ему худо стало… ближе к ночи уже. Я сначала ему уголек давала, а потом смотрю – плох совсем, надо «скорую» вызывать. Поехала вместе с ним. Только не спасли. К утру Тосика моего и не стало… Оставил он меня одну… – Хозяйка всхлипнула и полезла в карман за платком. – Ну зачем я вам все это рассказываю? Наверное, потому что вы, я вижу, животных любите. Ведь правда?

– Правда, – согласилась Катя.

– А дома кого держите?

– Никого не держу. Я тоже, как и вы, одна живу, да и работа такая…

– Понимаю. – Хозяйка промокнула глаза.

Кате стало почему-то неудобно. Чай пила, бутерброды ела, животных любит – а вот дома почему-то никого не держит. Лысенко и тот кота завел, а она…

– Вы знаете, у моей подруги кот есть, – сказала она. – Удивительный просто. Такая умница! Я с ним иногда остаюсь, когда она уезжает. Так этот кот мне, можно сказать, жизнь спас.

– Да что вы говорите! – ахнула хозяйка. – Расскажите!

История была длинная и не очень веселая, и рассказывать ее Кате не хотелось.

– Как-нибудь в другой раз, – пообещала она. – А пока не могу.

– Служебная тайна? Понимаю…

Пока она распивала чаи в соседней квартире и слушала о жизни и смерти Тосика, Аня Белько, конечно же, не появилась. Как и предупреждал ее Лысенко, в театре на днях должна состояться премьера, так что певица, вероятно, все еще находилась там.

– Ну сколько ждать-то можно? Написала – к шести, а уже все восемь, – сказали Кате в спину противным визгливым голосом, и она удивленно оглянулась.

На лавочке сидела бомжиха и держала в руках Катину записку.

– Вчера приходила – никого. Позавчера – тоже никого. Узнала, какая-такая Катя тут в тридцать пятой живет. Рыжая, сказали. Ты и есть Катя-рыжая?

– Ну, – сказала Катя, подходя. – Выходит, это я и есть!

– Вот, бродишь ты, Катя, незнамо где! Написала – приходи, а сама шалаешься! Сегодня думаю – кровь из носу, дождусь. Ты всегда, что ль, такая аккуратная?

– А где Володя? – спросила Катя, рассматривая незнакомку.

– Я за него! – отрезала та.

«Так, – подумала Катя, – значит, это она взяла посылку. А я до сих пор Володю жду». Бомжиха была немыта, нечесана, одета в какие-то уж очень заношенные лохмотья, и разило от нее за версту. К тому же правый глаз у нее сильно косил, что не прибавляло ей женской прелести.

– Пожрать есть? – спросила она. – С пяти часов тут сижу, голодная как собака! Все тебя боюсь пропустить. Спросила – какая-такая Катя из тридцать пятой квартиры во втором подъезде? Рыжая такая, говорят, – повторилась она. – Вот, сижу, жду, как договорено. А тебя носит бог знает где. Жрать хочется! И выпить… желательно.

– А Володя где? – настойчиво, но, уже не надеясь услышать ничего вразумительного, спросила Катя. Скорее всего, бомжиха нашла ее передачу случайно, и никакой полезной информации она из нее не выудит.

– Заладила: Володя, Володя… В больнице твой Володя, – пробурчала пришедшая.

– А что случилось?

– А он тебе кто будет? Родственник?

– А ты ему кто?

– Кто, кто… Конь в пальто, – сказала бомжиха, запустила грязную лапу внутрь многослойного одеяния и яростно поскреблась.

– Так, – сказала Катя. – Никуда не уходи, сиди здесь. Сейчас вынесу поесть.

– А выпить? – немедленно оживилась бомжиха.

– Выпить у меня нет.

– Ну, так ты в магазин сбегай! Открыто еще. Или давай деньги, я сбегаю…

Давать деньги этой особе Катя не собиралась. Ибо, получив наличные, та немедленно ушла бы их пропивать, а Кате позарез нужно было узнать о Володе: правда ли, что он лежит в больнице, в какой больнице и почему. Однако при одном взгляде на продувную физиономию косоглазой бомжихи у Кати появились сомнения в правдивости любых полученных от нее сведений. Она могла просто выследить конкурента у прикормленного места, а теперь морочила Кате голову, чтобы получить дармовую еду, а желательно и выпивку.

– Сиди здесь, – грубо сказала Катя, и привставшая было бомжиха плюхнулась обратно на лавочку. – Поесть сейчас вынесу, а выпить… от того, что расскажешь, будет и выпивка. Или не будет. Поняла?

– Поняла, поняла. – Бомжиха снова вскочила и засеменила рядом, обдавая Катю волнами трудноописуемого запаха. – Володя говорил, ты в газете вроде работаешь, да? Тебе что, историй каких нужно из нашей жизни, да?

– Потом скажу, – пообещала Катя и захлопнула дверь парадного, отсекая от себя косоглазую вместе с ее ароматами.

– А ты скоро? – прокричала та ей вслед, но ломиться в подъезд благоразумно не стала, вернулась на лавку и приготовилась терпеливо ждать. И то, торопиться ей вроде было некуда…

Тим, которого Катя ожидала с минуты на минуту, не одобрил бы такого знакомства, и она только порадовалась, что его пока нет дома. Она открыла холодильник, быстрым взором оглядывая, что бы вынести бомжихе. В холодильнике, прямо скажем, было не густо. Если не считать яиц, то дать этой особе нечего. А, вот колбаса, которую она благоразумно не положила в посылку. И правильно сделала, потому что колбаса пригодится прямо сейчас. Катя разбила на сковородку четыре яйца, густо накрошила колбасы, отхватила толстый ломоть хлеба. Класть все это на родную тарелку не хотелось – потом ее хоть выбрасывай. Сколько ни мой, а принюхиваться все равно будешь… А, вот есть одноразовая посуда, которую Тим покупает, чтобы вывозить ее, Катю, на природу. А от природы она почему-то всячески уклоняется. Впрочем, как и от дачи Тимовых родителей…

– А сладенького ничего нет?.. – спросила бомжиха, корочкой подчищая остатки яичницы.

– Так выпить или сладенького? – спросила Катя, наблюдая за тем, как бомжиха с сожалением доела последнее и облизала земляного цвета пальцы.