Дома было душно – вчера, уходя на сутки, он закрыл все окна, потому что обещали грозу. Грозы не случилось, и теперь воздух в его однокомнатной квартирке был застоявшийся, неживой. Игорь рывком распахнул балконную дверь, постоял, прижавшись вспотевшим виском к косяку, вслушиваясь в шумную дворовую жизнь многоэтажки, потом полез в карман за сигаретами, но пачка оказалась пустой. Все выкурил, пока шел с работы. Но даже от вида пустой пачки его желудок сжался в комок, подкатил к горлу: не могу больше, не кормите меня чистым никотином… Игорь поплелся в кухню – по инерции, так как делал это последние лет пятнадцать, следуя привычному распорядку пришедшего с суток опера. Да, сейчас он хряпнет водочки граммов этак двести, съест яичницу с колбасой и завалится в постель.

Он знал, что пить на пустой желудок вредно, что сначала следует проглотить хотя бы пару кусков, но от вида яичницы его почему-то снова замутило. Он расковырял вилкой желток, наблюдая, как тот растекается лужицей по тарелке, но есть не стал, быстро опрокинул в рот полстакана водки, потому что необходимо было срочно чем-то запить все это, что-то надо было со всем этим делать…

Однако есть совсем расхотелось, и он отодвинул тарелку, посмотрел на кусок хлеба, который все еще держал в руке, зачем-то понюхал его и выбросил в мусорное ведро. Хлеб пах сдобными пирогами и кровью. Есть его он не мог.

В голове шумело от выпитого натощак, но привычного расслабления почему-то никак не наступало. Он подумал, плеснул себе еще пальца на два и снова выпил, не чувствуя вкуса, не чувствуя абсолютно ничего. «А сейчас – лечь и поспать, – приказал он сам себе. – Давай, тебе нужно лечь и поспать».

Но, глядя на собственную постель, он почему-то слышал звук, с которым эта несчастная Рита пила воду, видел ее судорожные движения и падающие на застиранный ситцевый халат капли. А под этим халатом…

«Я должен позвонить», – вдруг подумал он и не удивился. Конечно, он должен позвонить! Капитан нашарил рукой мобильный телефон и почему-то набрал номер Кати Скрипковской. Он долго слушал длинные гудки, пока его телефону это не надоело и он не отключился. Однако капитан не сдался – упорно, раз за разом вызывал и вызывал ее номер, страстно желая, чтобы она оказалась где-то рядом, подошла и выслушала его, хотя толком не знал, зачем он звонит и что именно ей скажет.

– Заходи, располагайся. Три дня даю тебе на все про все. Имущество-то это твое все, что ли? – Встретивший Арину Сычову на новом месте был, кажется, удивлен. – Не густо. Да ничего, наживешь. Ты ж вроде одинокая? Одной много ли надо… Да тут, в доме, считай, все есть. Постель, посуда какая-никакая. На первое время хватит.

– На первое время хватит, – эхом откликнулась она, переставляя через порожек свой узел. Почти сутки езды на тряской подводе утомили ее больше, чем десять дней в товарном вагоне.

– Гляди, вот ключи тебе даю, не потеряй: этот от двери, а этот, поменьше который, от чулана – там все и найдешь. Закрывали, значит, а то бы порастащили. Народ такой…

Она почти не слушала, что говорит ей низенький толстый человек – ее новый начальник, бригадир полеводческой бригады совхоза «Красный партизан». Значит, это и есть ее жилище… Дом есть – хоть в этом ее не обманули. От езды по каменистой дороге все тело ломило, и первый раз в жизни болела голова – она тогда еще не знала слова «акклиматизация» и списывала все на тяжелую дорогу.

– Еда-то у тебя имеется хоть какая-то? А то соседа твоего попрошу тебе принесть чего-нибудь, да воды пусть тебе достанет на первый случай. Счас зайду к нему. Он тоже одинокий…

– Не нужно. – Она вяло махнула рукой, хотя из еды оставалось всего только пара сухарей да маленький кусочек сахара. Однако ни есть, ни пить не хотелось. Хотелось бросить в угол пожитки и просто упасть на пол – и спать, спать… Сутки подряд спать. Как только она выпроводит новое начальство, так и сделает. Но человечек все не уходил, с продовольственно-хозяйственной темы он перескочил на общественную и теперь назойливо жужжал о линии партии, о нехватке людей в их бригаде, о лестной характеристике Арины, присланной с прежнего места, о том, что у него на нее особые виды…

– До свидания. Спасибо, что встретили.

Она неожиданно сунула ему свою сухую узкую ладонь, и он замолчал, поперхнулся на полуслове, потом пристально посмотрел на нее, пожал плечами и вышел. Что прислали, то прислали. Странная бабенка. Худая, как щепка, и глаза какие-то дикие. А может, захворала с дороги. Всякое бывает. Откуда-то издалека, чуть не с Сибири ехала. Нужно будет потом, попозже, еще зайти, проверить… Женщина одинокая, да и с виду не крепкая… если и впрямь чем серьезным занемогла…

Но она не заболела – просто очень устала. Отперла небольшим ключом странной формы указанный бригадиром чулан и увидела прямо с краю лежащие друг на друге плоские полосатые замасленные тюфяки, диковинные, непривычные, чужие, пахнущие чужой жизнью в этом чужом доме. Однако теперь это ее жизнь, ее дом, и эти тюфяки тоже принадлежат ей. Она стащила один, поискала глазами, куда бы его пристроить в странной, пустой и полутемной комнате, да так и не нашла. Из последних сил доплелась до входной двери, накинула большой кованый старинный крюк на петлю, потом присела как была, одетая в дорожную телогрейку, на горку оставшихся тюфяков. И усталость сразу же навалилась на нее каменной плитой, и она припала щекой прямо к чужому, пыльному, пропитанному насквозь посторонним языком, необычными мыслями, сновидениями, чьей-то любовью, смертью, жизнью… и оказалась почему-то дома… Уснула Арина сразу же, прямо там, в чулане.

Чудны́м местом оказался этот самый Крым. Ноябрь месяц, в селе у них давно снег лежит, санный путь до весны уже не стает, а здесь еще тепло и даже по утрам не замерзает вода в ведре. Да и с чего ей замерзать – температура все время плюсовая, листья на деревьях еще держатся. И место странное, и дом у нее странный – говорят, в нем раньше татары жили. Стульев, столов, лавок нет – одни тюфяки. Или не было никогда лавок и столов у этих самых татар, или в войну в печи пожгли. Сама Арина с топором и дровами ловко управлялась – дело привычное, а вот табурет сколотить не могла – хорошо, сосед помог, про которого бригадир тогда поминал.

Сосед у нее оказался такой же одинокий, как и она сама, и у него тоже на одного целый дом. Сам вызвался ей помочь и споро сбил пару неказистых, но прочных табуретов. На одном, низеньком, она сидела, второй, побольше, использовала вместо стола. Спала на полу, все в том же тесном и темном чулане – как зверь в норе. Печь в полу также была непривычна, и что с ней делать, она не знала. Топить ее для обогрева было можно, а вот стряпать в ней Арина так и не приспособилась. Все было чуждое, неловкое, необиходное.

Впрочем, посреди комнаты стояла теперь выданная ей, как поселенке, буржуйка – солидное, тяжелое, оставшееся от брошенного впопыхах имущества немецкого штаба сооружение в виде башенки прямоугольной формы. Топлива буржуйка требовала мало, а тепла давала много. Наверху имелись конфорки – можно было и чайник вскипятить, и кашу спроворить. Чайник она извлекла из того же чулана, в котором проспала почти сутки по приезде. Вековой медный чайник с измятыми боками для нее одной был слишком большим и тяжелым, так что воду в нем она кипятила лишь тогда, когда хотела вымыться, а чай согревала в узком маленьком кувшинчике с длинной деревянной ручкой, как раз на одну чашку, – вскипал он почти мгновенно. Там же, в чулане, отыскались медные тазы – самый маленький она приспособила мыть посуду, в самом большом можно было купаться. В потемневших, испещренных замысловатым узором кувшинах с длинными узкими горлышками теперь хранилась привозная вода. К тюфякам, странному дому с подслеповатыми окошечками, к буржуйке и кувшинам с кислым запахом и вкусом меди она притерпелась почти сразу, а вот к воде привыкнуть не могла. Противная, с солоновато-горьким привкусом, вода эта к тому же была здесь не своей. Возили ее строго по графику, отпускали строго по мерке. Во дворе ее новой усадьбы оказался еще и сухой, выложенный камнем колодец, все для той же привозной воды. В него воду ей завезут весной, когда нужно будет сажать огород, пояснил сосед. По весне же обещали их совхозу прислать и геологов – искать родники. Однако вряд ли они найдут воду, – мрачно предсказал неулыбчивый сосед Коля; недаром место, куда ее привезли, называлось Сухое. Раньше внизу их села были колодцы с хорошей питьевой водой, но как татар турнули, так в колодцах вскорости воды не стало.