Подав гостю кофе, Таня села на свое место во вдохновенной тени полевого букета. Журналист отхлебнул горячего напитка и не смог сдержать сдержанного восторга.

— Это я такой кофеек нечасто пью.

Под бледной кожей на щеках хозяйки на мгновение появились розовые тени.

Петриченко, рассмотрев к этому моменту все, что можно было увидеть на кухне, решил, что пора обратить взор на хозяйку. Как человек опытный, наблюдательный и уже не пользующийся успехом у женщин, он поспешил с уничижительным выводом: «типичный огонь, мерцающий в сосуде». Он был профессионал, что выше неоднократно отмечалось, и поэтому решил воспользоваться тем, что понял. То есть начал оказывать знаки внимания некрасивой женщине. Сколь вдохновенны и грациозны были сидячие ухаживания потного толстяка, можно себе представить. Но на братобоязненную затворницу они подействовали. Натужные и пространные комплименты, в которых Петриченко пытался связать воедино внезапность их встречи, качество испиваемого кофе и таинственное молчание хозяйки, блеклую сестру милосердия просто одурманили. Она сидела, как свеча, беспокоящаяся за состояние своего воска, достигшего грани таяния.

Журналист нравился себе. Оказывается, не полностью вышел в тираж, курилка! Вон как полыхают бледные ланиты. В тени галантного трепа вел он свое подловатое расследование, цель которого и сам представлял смутно.

— Так ваш братец живет здесь постоянно?

— Несколько уже лет. Он устроился сторожем к Платону Григорьевичу.

— А стал зятем?

— Они полюбили друг друга.

— Но брак оказался недолговечным?

Таня пожала худыми плечами. Ей не слишком нравились эти вопросы, но задавались они таким серьезным, значительным тоном, что спрашивающего невозможно было заподозрить в праздном интересе.

— Любовь не вечна.

— У вас, я вижу, глубокие познания в этой области, — мягко и дружелюбно улыбнулся Петриченко, — как вас, кстати, зовут? Пора нам познакомиться.

— Ваша фамилия Петриченко, я прочитала.

— Ну, а…

— Таня.

— Замечательно. Знаете, Таня…

— Хотите еще кофе?

— Кофе я, может быть, и хочу, да нельзя мне больше. Полнота, нагрузка на сердце.

Лицо собеседницы сделалось глубоко озабоченным.

— Знаете, что мы с вами лучше сделаем?

— Что? — почти испуганно спросила хозяйка, и в глубинах ее сознания мелькнула совершенно дикая мысль.

— Осмотрим дом.

— Дом? Зачем?

— Сейчас объясню. Очерк я буду писать о бывшем советском вельможе. Легко сейчас такого человека оболгать, в том смысле, что у него на даче были золотые унитазы и всякое такое прочее. Помните, как было с маршалом Ахромеевым?

— Не помню.

— Ну, неважно. Я хочу быть максимально объективным, объективным до конца. Я хочу достоверно узнать, сколько было комнат в загородном доме человека, ворочавшего почти всею нашей металлургией. Понимаете?

Таня кивнула.

— Ну так пошли, хозяюшка.

И они стали подниматься по лестнице наверх. Петриченко что-то острил, вспоминая, например, что раньше было такое советское статистическое развлечение — исчислять количество чугуна и стали, приходящееся на душу населения. Так вот, теперь душа каждого свободного россиянина хочет посмотреть в упор на жизнь человека, столь отягощавшего ее прежде.

— И мы ей, душе то есть, сейчас в этом поможем.

Таня и слушала эти рассуждения и ничего не понимала. Она была занята другим. Пыталась определить, в какой именно комнате этот дородный вальяжный красавец с блестящими залысинами набросится на нее. О том, как ей вести себя в том случае, если это произойдет, думать она была не в состоянии.

Вот они уже преодолели подсознательную лестницу и окунулись в горячий раствор: запах нагретого солнцем дерева и застарелой диванной пыли. Вот они начинают обходить одну за другой небольшие комнатки. Сердце Тани до предела наполняется холодом, когда они оказываются вблизи какого-нибудь спального места. Где-то за границами сознания — журналистская болтовня.

Так ничего и не случилось.

Таня с облегчением вздохнула, когда они стали спускаться вниз. Но она не смогла бы ответить, радоваться ей этому облегчению или нет.

Теперь комнаты этажа первого.

Кухня-столовая. Странно обставленная гостиная.

Вторая, необжитая, веранда. Дверь, кажется, заколочена.

— А это что?

— Просто темная комната.

Узкое глухое пространство без окон. Почему-то Евмена Исаевича оно заинтересовало особенно сильно. Он тщательно осмотрел и даже ощупал косяки, вошел внутрь, подозрительно принюхиваясь. Заглянул в пустые ящики из-под телевизора и пылесоса.

— Ну, понятно. Темная, значит, комната.

— Да. Темная, — равнодушно ответила Таня. Этой комнаты она не боялась. Гость выглядел таким чистоплотным и лощеным, вряд ли он затеет что-то в этой пыли и на этих ящиках.

Петриченко задумчиво отвернулся от неглубокой прямоугольной норы. Потеребил свои ограниченные усы.

— А во дворе?

— Что во дворе? А, сараи, — Таня вздохнула и замялась, — и сторожка.

— Пойдемте, Танечка, пойдемте.

Это «Танечка» подхлестнуло воображение хозяйки. Она опять незаметно покраснела.

Они вышли в жаркие, хотя уже и несколько поредевшие заросли. Сарай был осмотрен, Петриченко остался доволен состоянием навесных замков. Гараж он тоже, кажется, одобрил. Пусто, душно, пахнет промасленной ветошью. Материалы для очерка о командире советской стали оставалось дополнить осмотром сторожки.

— Почему вы так смущены, Таня?

— Я не смущена, — смущенно ответила хозяйка.

— Меня невозможно обмануть, — отчасти строго, отчасти фатовски сказал Петриченко, глядя ей в зрачки.

— Нет, нет, я правда…

— Что там за этой дверью, Таня? Согласитесь, смешно это скрывать теперь.

— Я ничего не скрываю.

Глаза опущены, плечи дрожат.

— Я ведь все равно посмотрю.

— Хорошо, — бессильно согласилась Таня, — смотрите. Там моя мама.

— Ваша мама?

— Да.

— Жена Леонтия Петровича Мухина?

В голосе журналиста не было ни торжества, ни удивления.

Сделанное открытие открытием для него не являлось. Таню же оно буквально потрясло, она смотрела на Евмена Исаевича полными восхищенного удивления глазами.

— Добрый день, Вера.

— Добрый. А кто это?

— Это я.

— Кто «я»?

— У меня до такой степени изменился голос?

— A-а, господин аспирант?

— Послушай…

— И ты мне звонишь?! И ты мне еще звонишь?!

— Погоди, я все понимаю, я был не прав. То есть, ну ты понимаешь.

— После всего ты мне еще и звонишь?!

— Прости меня, Вера, я знаю, что сволочь, сам себе омерзителен.

— Ты накачал меня какой-то наркотой, представил своей шлюхой. Поссорил с моей лучшей подругой, а теперь…

— Ну, вот по этому поводу я тебе и звоню. Где она сейчас, твоя лучшая подруга? Она мне очень нужна.

— Гадина!

— Кто?

— Ты, ты гадина, ты!

— Пусть так.

— Мелкая гнойная гадина, вот ты кто такой.

— Согласен, но скажи, где живет этот ее модельер. Что ты молчишь?

— Тихо с ума схожу. Все-таки никак не могу поверить, что на свете бывают такие твари.

— Бывают.

— А мне плевать, что ты знаешь себе цену, понял?!

— Она мне очень нужна, позарез.

— Даже если бы я знала, где сейчас Настька, не сказала бы. Ты что, не понимаешь, что ты меня с нею поссорил?!

— Я думал, ей все равно.

— Врешь!

— Нет, я специально все это… эти все гнусности, скажем так, производил. Чтобы как-то ее зацепить.

— Ой-ей-ей, какая психология. Умеешь разлюбопытствовать женщину. Сейчас я расплавлюсь и под твои мрачненькие тайны что-то тебе выложу. На это рассчитываешь, ублюдок?!

— Да.

— Как мы честно вздыхаем! Только не повезло тебе, не повезло. Во-первых, ни за что я не стала бы помогать такой жабе, как ты. Ты мне отвратителен. Не морально, на это плевать. Ты мне противен… Я потом неделю спринцевалась после той истории. Любовник хренов.