Во-вторых, любой член клуба может «выбирать» или «быть выбранным». То есть женщина, например, может прийти в стеклянный дом как для того, чтобы ублажить мужчину, так и для того, чтобы получить удовольствие. Во втором случае она платит и отдает приказы, в первом случае – платят ей, и она подчиняется. Значит, женщина в стеклянном доме может удовлетворять собственные желания или давать отдых мужчинам.

– А разве нельзя совместить оба случая?

– Физически можно. Но необходима смена ролей, чтобы сознание отреагировало соответствующим образом и переключило одно удовольствие на другое.

– Да уж!

– Что вам об этом известно?

– Ничего. Продолжайте.

– Итак. В-третьих, каждый клиент должен открыть счет. Если человек приходит выбирать, то с него снимают деньги. В обратной ситуации – деньги начисляют. Правило таково: чтобы иметь право выбора, надо быть выбранным хотя бы раз. То есть на счете всегда должны быть деньги.

– А проценты?

– О! Это хорошая идея, надо ее обмозговать. Главное, придумать, с чего брать или получать процент: ну, например, процент можно начислять тем, кто приводит продаваться своих детей.

– Какой ужас!

– А если они красивы? Те, у кого нет детей, соответствующих критериям заведения, могут одалживать их у знакомых или отдавать в пользование своих любовников и любовниц. Желательно, чтобы они были девственниками.

– Признайте, что у вас извращенное сознание.

– А вы считаете, что девственницы должны оставаться девственницами?

– Есть более подходящие места, чем бордель, чтобы потерять девственность.

– Не уверена. После того как я посетила стеклянный дом, мои представления о борделях изменились. Но вернемся к нашим баранам: в конце месяца все счета будут выравниваться, все долги – закрываться.

– Ваш план не годится: как вы сделаете все счета кредитоспособными?

– Посоветуюсь с экспертами: финансы – не моя область.

– Это заметно. Но почему не платить наличными? Вы предпочитаете безналичные расчеты?

– Это для того, чтобы обязать всех себя продавать. Иначе многие захотят лишь покупать. Я не намерена давать привилегии классу собственников.

– Ваша забота о классах очень трогательна.

– Я забочусь о них не напрасно. Когда я говорю о классе собственников, я имею в виду главным образом мужей, владеющих своими женами, будто первопечатными книгами. Эти мужья бегут в стеклянный дом, чтобы развлечься с другими женщинами, но не желают платить собственной плотью.

– То есть вы решили примкнуть к суфражисткам и прочим феминисткам?

– Нет, я же сказала, что намерена действовать в интересах мужчин. Несправедливо лишать их сладости самоотдачи во всех смыслах этого слова. Даже если сейчас мужчины к этому и не готовы.

– Какой альтруизм! Жаль, что вы не родились во времена Фурье[46].

– Моя эпоха меня устраивает. Кстати, вы тоже не сможете приходить в стеклянный дом лишь ради собственного удовольствия. Счета отразят реальное положение дел: роли будут меняться, пассивность уступит место активности и наоборот; вы сможете выбирать и быть выбираемыми. Учреждение преследует филантропические, а не коммерческие цели.

– Значит, теперь речь не о проституции, а о благих делах. Прямо какая-то обитель милосердия! А у меня-то уже воображение разыгралось! Вы отбиваете у меня охоту!

– Подождите, я еще не закончила. Когда человек того или иного пола приходит в учреждение, ему оглашают список мужчин и женщин, которые явились в этот день, чтобы быть выбранными. Разумеется, процедура возможна лишь в том случае, если у человека на счету есть деньги. Как только он просит огласить список, с его счета тут же списывается определенная сумма. Только лишь за одно намерение. Даже если в итоге ему никого не подберут, и он уйдет не солоно хлебавши. Любопытство разрешено, но тариф на него тот же, что на любовь. Так мы ценим эротику.

– А тех, кто фигурирует в списке, как предлагается оценивать? По именам? Или все друг друга знают заранее?

– Вовсе нет: новые клиенты появляются постоянно. Неизвестность привлекает. Неизвестность, загадочность – козыри всей системы.

– Значит, имена записывают.

– Никто вам не мешает пройти под вымышленным именем.

– То есть выбор – это вовсе не выбор, а лотерея.

– Можно сказать и так, но в таком случае – все номера выигрышные и все подарки прекрасны.

– У уродцев шансов нет?

– Ни единого.

– И это, по-вашему, справедливо?

– Уродцам остается ваш рай.

– На небе есть место не только для уродства.

– Но для красоты есть земля.

– Ваш клуб – не лучшая затея.

– Эй! Будьте игроком! Забудьте на секунду о своей позиции и скажите честно, что вы думаете о моем регламенте?

– Он никуда не годится. Ваше так называемое равноправие сокрушает храм эротизма. В этом храме – как вы сказали – женщина сравнима с богиней. Единственной богиней. То, что за ее благосклонность надо платить, еще туда-сюда, но как она может покупать своих преданных слуг? Занимаясь любовью с женщиной, мужчины славят ее, обещают служить культу прекрасной дамы. Если женщина выставляет двойной тариф, то это, конечно, можно расценивать как черный юмор, но в принципе все ясно. А вот если она сама платит, как же она может считаться богиней?

– Вы говорите о золоте. Продолжайте.

– Вы должны понимать, что делаете. Вы хотите превратить эротизм в некую эстетику нравственности со своей логикой или сделать из него эгалитарную утопию? Предупреждаю вас, что второе неоригинально и столь же привлекательно, сколь двери тюрьмы. Ваш клуб – не Цитера храмов будущего, а скорее фаланстер. Ваши клиенты до такой степени равны, идентичны в своем поведении, что пол перестает существовать. Лично я предпочитаю сохранять свой пол, быть женщиной, единственной, уникальной, драгоценной, желанной. И если человеческое существо может продаваться, то только я. Пусть это будет моей привилегией! А мужчины пускай выстраиваются в очередь за любовью с протянутой рукой – как на бирже!

– Впервые я думаю, что вы правы.

Эммануэль делает шарик из своего чернового плана и бросает его через балюстраду террасы в растрепанные листья кокосовой пальмы.

В другой раз Эммануэль сказала Анне Марии:

– Один мужчина слишком устал, чтобы заниматься со мной любовью, и сказал мне, что любовь – глупость. Теперь мне достаточно известно, чтобы я могла понять – мужчина ошибался. На самом деле, любовь – это способ расширить границы разума.

В абсолютно белой комнате, напоминающей больничную палату, Эммануэль первым делом заметила глубокое кресло в форме восьмерки на коротких ножках. Девушка решила, что в таком кресле удобно заниматься любовью – сидя лицом к лицу или друг за другом.

Комната была разделена занавеской надвое. Помимо странного табурета, в этой части располагались также нечто вроде гимнастического коня и витрина с изделиями из различных материалов: некоторые напоминали пенисы животных – от пса до мула – в натуральную величину. Кроме того, в витрине красовались наручники, узкие ремешки, щипцы, хирургические зеркала и странный предмет размером с женскую грудь, состоящий из двух стеклянных полусфер, соединенных резиновыми трубками, к которым был присоединен ручной насос. Должно быть, это аппарат, чтобы доить женщин, – подумала Эммануэль. – Какое, наверное, удовольствие!

Вдоль одной из стеклянных стен, нивелирующих серость внешнего мира, высились две эстрады, обитые алой тканью. Одна из них, сделанная, судя по виду, из ковкого металла цвета бледной латуни, была подстроена под форму женского тела – с желобками для рук и ног, углублением для груди и головы. Для головы предназначался еще и шлем, похожий на маску фехтовальщика с мягкими краями и прорезью для рта, из которой шел желтоватый дым. Другие фумаролы виднелись в углублениях для груди и на уровне половых органов. Эммануэль наклонилась, чтобы почувствовать запах, и внезапно странное ощущение неведомой силы как магнитом притянуло ее к воображаемому клитору и грудям. Она почти была готова лечь в эту металлическую форму и ублажить себя. В секунду она избавилась от летнего платья, которое расстегивалось спереди и под которым ничего не было. Однако любопытство перед тем, что находилось на второй эстраде, одержало верх над первым импульсом.