Чтобы быть хорошо принятым в Петербурге, следовало хвалить без меры и льстить без оглядки. Екатерина сама заботилась об этом, и при появлении русского флота в Средиземноморье она получила в этом отношении полное удовлетворение. В Ливорно толпа жалких рифмоплетов встречает Алексея Орлова, известного своей щедростью, хором восторженных песнопений, посвященных, как, например, у Джианетти (Lucca, 1770), «alla sagra Maesta di Catarina II», а год спустя в Лондоне печатаются «Рассуждения о возникновении, развитии и завоеваниях Российской империи», причем итальянец Караччиоли (имя довольно известное) причисляет войны России с Турцией и Польшей к самым лояльным войнам в мире, и все дела императрицы Екатерины ставит выше деяний Петра Великого. Он решается также уверять, что русские женщины превосходят красотою женщин всего мира. Германия, где даже дети в гимназиях изощрялись в сравнениях великого Фридриха с великой Екатериной, конечно, опередила в энтузиазме все другие страны, и подражатели Клопштока, воспевая победу Орлова у Хиоса, призывали поэтов и историков древности, чтобы достойным образом прославить его подвиги, причем имя Эльфинстона, разумеется, вовсе не упоминается.

Нашелся даже соотечественник и боевой товарищ Эльфинстона, приписавший хиосскую победу только гению императрицы и талантам Орлова, совершенно случайно попавшего в адмиралы.

Одерживая победы и расточая доходы своего государства ради престижа русского флага в Греческом архипелаге, Екатерина находит еще возможность кормить голодающую Европу! По крайней мере, так утверждает Н. L. Berendt в то самое время, когда, по более достоверным документам, Россия сама была вынуждена прибегнуть к ввозу иностранного хлеба. Но в европейской прессе ни желали обращать на это внимания. Даже честная Швейцария, вполне убежденная, что неурожаи не в состоянии истощить страну, управляемую такой государыней, возвещает устами анонимного автора: «On devrait n’obéir qu’aux femmes sur la terre![11]

Франция потому лишь не принимает участия в этом концерте, что восточная политика Екатерины на этот раз слишком идет вразрез с традиционными понятиями, чувствами и интересами страны. Молчит и Вольтер, опасаясь за свою популярность, хотя не все его соотечественники разделяют его мнение. Впрочем, чтобы заставить хвалить себя и на языке Вольтера, Екатерине незачем обращаться в Париж. Уже упроченная слава и слишком дорого купленный опыт придворной жизни в Берлине удерживали фернейского старца на берегах Женевского озера, но некоторые его ученики соблазнились заманчивыми предложениями; даже в самом Петербурге Бодуэн, профессор университета, нашел удобным настроить свою лиру в соответствующем тоне, скромно оговариваясь, что

В то время как в Варшаве, после несбывшихся надежд на помощь Блистательной Порты, поляки оплакивали утрату своих провинций и своей независимости, некто барон де Блиньер, капитан военной службы, писал, не обращая ни малейшего внимания на общее настроение:

В следующем году заключение Кучук-Кайнарджийского мира опять дружно настроило хвалебный хор в Европе, так что Александру Великому пришлось серьезно встревожиться неожиданным соперничеством:

И тревога героя, победившего Дария, вполне оправдывается, так как, по свидетельству малоизвестного автора (Lanjuinais), сам Архимед не решился бы отныне оспаривать первенство Екатерины.

Эта эпоха является кульминационным пунктом как славы, которая с этих пор нередко изменяет Екатерине, так и гармонии всего европейского хора, в котором чуткий слух императрицы уже начал улавливать некоторый диссонанс. В 1782 году появилась «История России» Левэка («L’Histoire de Russie», de L’Evesque), первая полная история, изданная в России и составленная по солидным документам. В ней слышны уже серьезные ноты. Осторожно обходя все неудобные пункты, автор скромно призывает потомство «достойно прославить, не боясь обвинений в лести, гений, таланты и благие деяния этой монархини». Екатерина почувствовала себя не удовлетворенной этим отзывом. В самом деле, что значит прославление потомства? Платеж по векселю; между тем, Екатерина привыкла получать, как и платить, за все чистой монетой. Ее таланты? Ее благие деяния? Но что значили эти жалкие комплименты для богини, затмившей в истории Александра Великого и вытеснившей с Олимпа Минерву? Екатерина была в негодовании; Левэк и его сотрудник – Леклерк – явились в ее глазах «негодяями, унижающими значение России», «неприятными надоедливыми животными». Уж не вздумали ли эти французские неучи обсуждать каждый поступок государыни, которая в точности своих умозаключений превосходит самого Архимеда?! Пусть бы они послушали англичанина Ричардсона: «Я искренно верю, что не было неограниченного монарха, который правил бы так мудро, изучал бы положение своего народа с более честными намерениями, нежели правящая теперь русская императрица». Вот это называется – рассуждать правильно! Но нашелся и другой англичанин, осмелившийся утверждать, что эта идеальная правительница имеет и некоторые слабости. Это было чересчур дерзко! Впрочем, автор спешил загладить неблагоприятное впечатление, произведенное его богохульными словами, оговариваясь, что, хотя и нельзя одобрить тех или других поступков императрицы, но надо помнить, что она же, подражая Монтескье и Беккарии, написала «Наказ для законодательной комиссии».

После смерти Вольтера († 1778) во французской литературе замечается недостаток лиризма по отношению к Екатерине. Напрасно некоторые авторы стараются угодить ей; например, Сенак де Мейлан, стремившийся получить звание официального историографа великого царствования, в своих стараниях дошел до того, что сравнил Екатерину с храмом св. Петра в Риме. Это была идея! Подумала ли императрица о ничтожном расстоянии, отделяющем великое от смешного, – неизвестно; во всяком случае она объявила, что сравнение «не стоит и десяти су». Не теряя мужества, Сенак пошел еще дальше, выступив с «La merveille du siècle, ou Observations sur la vie politique et privée de Gatherine II» (без обозначения места, 1792). Тщетный труд! Тон его все-таки был ниже желаемого; он еще не достиг диапазона Луиджи Суттири, который в авторе законов, отменивших крепостное состояние, узрел «la liberatrice di popolo» – освободительницу народа! Возможно, что Сенак со своим сочинением выступил слишком поздно, когда душа Екатерины вступила в период неизбежного пресыщения и недовольства; по крайней мере, она так же холодно приняла год спустя книгу Мюллера, которую Гримм счел вполне достойной для поднесения императрице. Но Гримм ошибся: его высокая покровительница не нашла вкуса в этом блюде, приготовленном, однако, по лучшим и уже испытанным рецептам.