Я понимаю, что Айви все еще говорит, хотя крик был бы более уместным.

— ты должна жить. Двадцать один и замужем! Ты никогда не жила самостоятельно — никогда не обеспечивала себя сама! Ты ничего не знаешь об оплате счетов или ведение банковского счета, или всех этих вещах.

— У тебя это звучит, как клише. Словно он был моим папиком или кем-то в этом роде.

— Это все равно, что сказать, что Геббельс был немного расистом! — Она резко качает головой, чуть более драматично, чем ее обычная тактичность позволяет. — Он несомненно был папиком! Да, конечно, он был сексуальным, учитывая его загар и искушенность более зрелого мужчины. И богатым. Он заботился о тебе, хотя не всегда так, как должен муж.

— Ему едва исполнилось тридцать, когда я познакомилась с ним! И он любил меня. Он обращался со мной, как с принцессой. — Она бубнит что-то себе под нос, что-то, что я не могу разобрать. Когда я спрашиваю ее об этом, мне хочется взять свой вопрос обратно.

— Я сказала, как с гребаной Рапунцель, запертой в башне из слоновой кости!

— Это не правда — у меня была социальная жизнь. Я работала!

— В его кругах, где он мог присматривать за тобой. Фин, ты никогда не приезжала домой. Никогда не навещала меня, ни разу пока я была здесь, или в Америке, или на съемочной площадке. Только я гостила у тебя.

— Я думала, тебе нравилось навещать меня.

— Конечно нравилось. Жить в роскоши было сродни глазури на торте, но ты никогда не задумывалась, почему не поддерживала связь со своими друзьями из университета? Почему никогда и никуда не путешествовала без него?

В тот же момент я чувствую себя предательницей, потому что конечно задумывалась. Особенно после года нашей супружеской жизни, который был словно медовый месяц, но говорить о мертвых плохо как-то неправильно. Звучит жалко, но тогда это не могло не очаровать меня — быть любимой так сильно, что он не мог вынести разлуки со мной. Позже, возможно уже не так сильно. Потом это казалось, в лучшем случае, глупой отговоркой. В худшем — ложью, чтобы контролировать меня.

— Я думала, он тебе нравился, — тихо сказала я.

— Нет, он тебе нравился. Или ты его любила, как угодно, — говорит она, пренебрежительно махнув рукой. — Этого было достаточно, чтобы я держала рот на замке. Я терпела его, молчала и держала свои мысли при себе, потому что я тебя люблю, а он был твоим выбором. Но я ненавидела, каким снисходительным он был по отношению к тебе. Ты словно на цыпочках ходила вокруг него. Я ненавидела, каким по—тихому контролирующим он был. Ненавидела это, Фин.

— Мы много раз ругались по этому поводу, — бормочу я, не в состоянии встретиться с ней взглядом. — Было гораздо проще жить по его принципам. Слушай, — говорю я, мой голос звучит увереннее. — Я не была какой-то запуганной женой.

Это не первая ложь в его защиту, но выражение лица Айви настолько непреклонно, что я делаю в некотором роде признание.

— Знаю, он любил манипулировать. Но во всех успешных браках компромисс — это ключ.

Правда в том, что я считаю, что во всех отношениях один партнер уступает немного больше, чем второй, и так случилось, что мне досталась эта роль.

Я сразу же чувствую себя плохо; разыгрывать безутешную жену, когда я не имею права быть ею. Дело не в том, что я не скорблю, потому что я оплакиваю его, но мое горе не идет ни в какое сравнение с чувством вины, которое гложет меня ежедневно. А теперь я чувствую себя виноватой, потому что никогда не доверяла Айви, чтобы сказать ей, что я начала замечать все это. Виноватой в том, что у меня по-прежнему возникают такие предательские мысли, даже несмотря на то, что он умер.

— И даже теперь ты хочешь цепляться за это? За эту любовь? Даже после всего, что он натворил? — неверие отражается в ее тоне и на лице.

— Ты этого точно не знаешь. — Мое сердцебиение снова ускоряется. Я не хочу говорить об этом — это не значит, что я не думаю об этом каждый день.

— Я говорю не о его самоубийстве.

— Пожалуйста, не говори этого. — Я поднимаюсь с дивана, словно невидимые нити тянут меня вверх. Виновата. Виновата. Виновата. — Никто этого не знает наверняка. — Никто не может знать — это мог быть несчастный случай, и, если никто не знает, может быть, я смогу убедить себя, что это была не моя вина.

— О, детка, — мягко говорит Айви. — Ты должна посмотреть фактам в лицо.

— Я смотрю фактам в лицо — каждый день! Я рассматриваю вероятность, что он вышел на своей яхте в море, основываясь на одежде, оставленной на палубе. Может он решил искупаться, у него свело ногу, и он утонул? Может у него случился сердечный приступ? Или он сделал — сделал это намеренно? Сделал ли он — сделал...

— Я говорю не о том, как он умер. Я говорю о других вещах.

Вещах, которые довели его до самоубийства.

Замолчи. Просто перестань. — Я сжимаю руками виски, моя голова, кажется, сейчас взорвется. — Я не могу говорить об этом прямо сейчас, ладно? Просто не могу. — И я снова умоляю, опуская руки, обхватывая себя за талию и замыкаюсь в себе.

— Если не сейчас, то, когда? Ты не хочешь говорить со мной об этом. Ты отказываешься признать это. Даже когда реальность того бардака, что он оставил смотрит тебе в лицо. Каждый раз, когда ты запираешь себя в этой крошечной спальне, каждый раз, когда не решаешься купить себе кофе, задумываясь над балансом своего банковского счета. Он сделал это с тобой — он оставил тебя в этом состоянии неопределенности. Если бы не твоя подруга Сорайя, было бы еще хуже, ты могла оказаться в тюрьме. Ты ведь знаешь, что это правда.

— Я знаю, но не могу...Пока еще.

— Ты должна взять себя в руки, может посетить психоаналитика. И найти работу. Ты должна вернуться к человеческому роду.

Когда она вздыхает, я вижу напряженность на ее лице, но прямо сейчас я не могу о ней думать. Как обычно, я предпочитаю об этом не думать.

— Я — я пойду, налью себе еще кофе. — Не дав ей возможности заговорить, я спрыгиваю с дивана. — Хочешь чашечку? — Я притворяюсь, что не слышала ее расстроенного вздоха.

Добро пожаловать в мою субботу.

Глава седьмая.

Фин.

Я прихожу в себя, резко вскакивая с постели, кашляя и задыхаясь. Кислород и мое дыхание перестали быть друзьями. Мое сердце колотится где-то в районе горла, оставляя после себя ужасное чувство опустошенности в грудной клетке.

Кошмар наяву.

Пробуждение никогда не было моим любимым состоянием, но в течение нескольких недель после смерти Маркуса, я обнаружила, что не в состоянии бодрствовать и большую часть времени спала. Избегая реальности, думаю. Я просто не могла выбраться из нашей постели, как будто горе и чувство вины придавливали меня к матрасу своими невидимыми руками и держали в плену. Но это был не настоящий сон. Спокойный сон. Он больше походил на потерю сознания, во время которой я вынуждена была наблюдать за нашим последним проведенным вместе утром, события которого прокручивались в моей голове снова и снова.

Он попрощался? Может я упустила какую-то зацепку?

В последнее время я легко засыпаю только с помощью таблеток. Без них я сплю урывками, меня мучают кошмары. Кошмары, которые преследуют меня при свете дня. В течение нескольких минут после того, как открываю глаза, я чувствую себя нормально, словно застряла где-то между сном без сновидений и пока еще нереализованной реальностью дня. Подсознательно, я чувствую, что чего-то не хватает, но на какую-то блаженную секунду я не уверена, чего. Я просто в порядке. Ничего плохого не произошло. Все остается, как прежде. В естественном порядке вещей туман дремоты рассевается, и с ним приходит холодная реальность: у меня больше нет мужа. Дома. Места в этом мире.

Или, временами, я просыпаюсь такой.

В ужасе. Чувствую, что задыхаюсь. Мой нос горит от фантомного жжения соленой воды, а мою кожу покалывает от солнечного ожога. Знаю, это не имеет смысла, это погружение в сопереживание, но тем не менее, я сжимаюсь, кашляя и задыхаясь, отчаянно борясь за свою жизнь.

Мое дыхание неровное, пока я стараюсь заглотнуть побольше воздуха, чтобы накачать им свои легкие. Только когда я начинаю успокаиваться, с жадностью вдыхая кислород, мне удается вытереть слезы. Меня трясет, и я заставляю себя откинуться на подушки, прижав руку к тому месту, где я думаю, находится диафрагма. Я вжимаюсь в матрас, желая, чтобы мое дыхание восстановилось.