Я бродил среди праздничного веселья, напряжённо всматриваясь в лица разгорячённых дев, и ища в них знакомые, милые сердцу черты. Девушки на моё повышенное к ним внимание реагировали по-разному: кто стыдливо опускал глаза, покрываясь краской смущения, будто застигнутая в прибрежной тени плакучих ив одинокая купальщица; кто наоборот, взрываясь негодованием, отстранялся и убегал прочь от навязчивых глаз чужого. Но основная масса «русалочек», ничуть не смущаясь присутствием постороннего, да к тому же одетого не по-Купальному, набрасывалась на меня и настойчиво, но впрочем, дружелюбно пыталась вовлечь в общее веселье. Я не особо сопротивлялся, понимая, что став для них своим, смогу быстрее и легче отыскать Настю. Постепенно я втянулся в атмосферу праздника. Позволял кропить себя свежей прохладной росой, прыгал вместе со всеми через костёр, даже несколько раз не отказался от предложенной мне чарки молодой хмельной бражки, веселящей сердце и пьянящей разум. Но ни на секунду не отвлекался от своей основной цели.

Насти нигде не было видно, то ли из-за многолюдности и общей кутерьмы праздника, то ли её вообще здесь не было. А может, она следила за мной со стороны, специально не попадаясь на глаза, оставаясь для меня всё время в тени и радуясь своей победе, своему значению, которое она неожиданно приобрела. Что было очевидно, раз я так настойчиво ищу её. Во всяком случае, мне очень хотелось так думать, потому что это существенно увеличивало шансы вновь обрести её. О Женщина! Коварство – имя твоё! Коварство и Любовь!

Но скоро усилия мои всё-таки увенчались успехом, и я нашёл её. По крайней мере, мне так казалось тогда. Девушки выбрали из своей среды самую красивую и самую молодую русалку-невесту и, выведя её в центр поляны, стали водить вокруг неё хоровод, плотно взявшись за руки и не пуская парней внутрь круга. Над лесом, над рекой поднялась и поплыла во все стороны, нехотя раскачиваясь в мареве предрассветного тумана, унылая и протяжная, щемящая сердце звучным многоголосием девичья песня о том, как сбирали, провожали и отдавали молоду на чужую сторону. И хотя каждой из девушек мечталось оказаться в центре круга – не раз длинными тёмными ночами снилось, как её молодую, невинную обряжают в белоснежные брачные одежды и ведут под белы рученьки в милую, желанную, долгожданную неволю, принося её самость в жертву общности, её молодость и цветение – на службу великому таинству продолжения и укрепления рода. Песня певучая и печальная традиционно подчёркивала неизменную жертвенность женской природы, призванной подобно земле-матушке отдавать себя без остатка для зарода новой жизни. В этой самой русалочке-невесте я и узнал Настю. И хотя черт её на большом расстоянии и сквозь плотность многолюдия разглядеть было невозможно, но по каким-то неуловимым признакам, заставившим учащённо биться сердце, я почувствовал, что это она. Кроме того густой «парик» из длинных речных трав и цветов, надетый ей на голову под большущий венок цветов земных, скрывал её лицо и фигуру до самых колен, скрывал от всех, но только не от меня. Я замер не в силах пошевелиться и, не отрываясь, смотрел, любовался моей русалочкой и тем представлением, которое разыгрывалось у меня на глазах.

Она стояла недвижно, смиренно опустив голову, а девушки медленно и плавно кружили вокруг, как бы окольцовывая магическим кругом верности служение её будущей жизни, её женскому предназначению. Парни, играючи, как бы пытались прорвать девичью оборону, то набегая, наскакивая, воинственно хорохорясь, как деревенские петухи на колхозный курятник, то отбитые непреступной стеной девичьей чести, плакали, сокрушаясь, как дети, лишённые сладкого, то внезапно вновь наскакивая, и опять неудачно. Так продолжалось несколько минут, пока девушки не сдались, наконец, пожалев уязвлённое мужское самолюбие, и не согласились выдать свою русалочку…. Но только одному из парней, самому ловкому, самому быстрому, самому настойчивому…, кого она сама выберет. Остальным же огорчаться тоже не след, девчонок-невест для всех хватит, только и за них потрудиться придётся. Девичий круг с сокровищем-невестой посередине медленно, как бы нехотя покатился к реке. Песня полилась ещё протяжнее, ещё печальнее, ещё слёзнее, по мере приближения к береговой черте постепенно превращаясь в плач жертвоприношения. Девушки зашли в воду по пояс и, сняв с голов венки, попричитав над ними, пустили их по течению, как некогда давным-давно сестра-невеста Кострома отпускала по воде свой венок на поиски брата-жениха.

Что тут началось! Парни, сорвавшись с мест, как воины-соколы бросились в воду, но не на девушек, а за отпущенными ими венками, каждый, вылавливая из водной стихии свой, любовно сплетённый нежной рукой его давно наречённой суженой. Как я потом узнал, пары создавались задолго до праздника, часто уже заранее сговариваясь и даже обручаясь, а в Купальную ночь только обыгрывался народный, языческий обряд венчания для разрешения главной цели – вожделённого поиска чудесного цветка папоротника. Впрочем, случалось, что обряд выходил за очерченные заранее рамки, и двое, а то и трое парней схватывались в нешуточной борьбе за один венок. Тогда обладателем его становился действительно более сильный, настойчивый, мужественный, что в свою очередь в результате естественного отбора гарантировало здоровое потомство. Выходило, что и предварительное обручение теряло свою силу, и невеста шла в совершенно другой дом, совсем не в тот, где уже накрывались пиршественные свадебные столы. Сила Купальной русалочьей свадьбы признавалась более авторитетной и приоритетной перед человеческим сговором. Хотя сама невеста ещё могла всё восстановить-исправить, если ей удавалось запутать неожиданного, нежеланного кандидата в женихи и не дать ему отыскать в ночном лесу девственно нежный цветок папоротника, который, как известно, лишь один мог открыть заветный клад.

Поддавшись общему азарту, я метнулся в реку, но в охоте за ЕДИНСТВЕННЫМ венком – самым большим, самым ярким, заметно отличавшимся от других на фоне чёрной воды, слегка посеребрённой сиянием огромной луны. Неотрывно следя за ним с того самого момента, когда он был любовно отпущен трепетной рукой главной русалки-невесты, я помчался в погоню за довольно сильным течением реки, разбивая в брызги прохладную плоть воды и не замечая её сопротивления. Не прошло и минуты, как я настиг его и водрузил себе на голову, словно царский венец, будто золотой лавровый венок древнего олимпийца в ознаменование победы. Казалось, само провидение, устроившее нашу с Настей встречу на автовокзале, сблизившее нас в полночь на том берегу, сейчас окончательно вручало мне свой главный приз – результат признания моих заслуг, оправдание моих усилий. Но не тут-то было.

«Русалочки», выбравшись на берег, одна за другой бросались со всех ног в чёрную чащу леса, по мере того как их венки становились достоянием парней. Ведь коронованные таким образом мужчины являлись теперь как бы правообладателями их девственности, оберегать и охранять которую, пусть даже бегством, предписывали законы девичьей чести. Чтобы назвать девушку своей невестой, отвоевать у реки её венок оказалось ещё недостаточным. Нужно было, отыскав, нагнав свою избранную в ночном лесу, обрести вместе с ней чудесный, таинственный цветок папоротника.

И вновь преодолевая сопротивление воды, к тому же изрядно усиленное течением, я метнулся на сушу в погоне за тающей в темноте ночи фигурой моей русалки, моей Насти.

Ещё не выбравшись на берег, я увидел, как моя невеста удаляется всё дальше и дальше, всё больше и больше растворяясь в ночном мраке. Как она подбежала уже к непроглядной стене леса и вот-вот, через мгновение, сделав один только шаг, скроется с глаз моих словно видение, как исчезает призрак с первым несмелым, но неизменно победным лучом солнца. Я чуть не закричал от отчаяния и боли. Но она вдруг остановилась, оглянулась в мою сторону, будто поджидая, дразня и подбадривая меня для последнего усилия, последнего рывка из сковывающих движение объятий водной стихии. Мне даже почудилось, что она зовёт меня, призывно маня рукой. Тогда, собрав в кулак все силы и волю, я с шумом и фейерверком брызг вырвался на берег. В этот момент она исчезла в чёрной чаще, растворилась среди вековых дерев и густого кустарника, растаяла, как сон от внезапного пробуждения…