ДОМА

— Тезка Саня-я! — орал Санька на всю улицу.

Он сидел верхом на каурой кобыле, ударяя голыми пятками по ее лоснящимся после купания бокам. Сзади трусил тонконогий жеребенок.

Александра Климовна распахнула створки, чтобы отругать непутевого, — ишь, взял моду «тезкой Саней» кликать. А Санька прямо с лошади бухнул ей на подоконник два связанных ремнем чемодана.

— Откуда это? — удивилась она, а сердцем уже обо всем догадалась.

— Костя приехал! С пристани идет! — Санька неказисто-клещеног, посинел от купания. — А с ним…

Лошадь дрогнула, испугавшись кота, выпрыгнувшего из подвального окошка, и понесла. Александра Климовна не расслышала последних слов.

Повязав голову выутюженным — из сундука — платком, побежала огородом к реке. Остановилась на крутизне, возле иссохшей, искривленной ветрами сосенки, приставила ладонь к глазам, но нигде не могла увидеть сына. Солнце полудило реку; берег был пуст; вниз по течению, за остров, бойко убегал пароход.

«Где же он?»

А Костя с Ниной тем временем не спеша поднимались в гору, но не тропой, а логом.

Сойдя с парохода, они разулись на теплой гальке и по колено вошли в воду. Умылись, почистили зубы, положив мыло и пасту на корягу-осьминога. Вода была по-утреннему ласковая, прозрачная. По-над берегом носились стрижи, торопясь позавтракать нерасторопным комарьем.

Мелкая рыбешка набежала стайкой из глубины на запах мыла, тыкалась носами в корягу.

— Как мне одеться для встречи? — спросила Нина.. — Какую форму прикажете? Платье, кофточку?

Она немного волновалась.

— Останься в том, в чем есть.

Нина засмеялась.

Она была в купальнике.

— Вот будет сенсация, если я прошествую так по селу! Учти, весь позор ляжет на твою голову! — она приладила зеркальце на ивовый куст и стала расчесывать волосы. — А что, если нам и здесь от ворот поворот? Куда еще подадимся?

— Выстроим шалаш на берегу и будем тут с тобой жить.

— Нет, нетипично. Махнем на целину!

Костя связал чемоданы ремнем, вскинул на плечо и направился к тропе, желтым ручейком сбегавшей с крутояра, но Нина увидела лог, заросший земляничным листом, и они свернули туда.

За спиной раздался топот. Оглянулись. Перед ними стоял, картинно замерев, жеребенок. Ножки — струнки, шея изогнута, фиолетово-черный глаз косит. Следом из-под горы выехал подросток на коне — босоногий, мокрый.

— Но-о! Ласточка! Но-о!

Не поздоровавшись, не сказав и слова, только открыв в улыбке белозубый рот, издавший какой-то восторженный звук, подросток почти выхватил из рук Кости чемоданы и помчался галопом.

— Но-о! Но-о!

Сверкали промытые росами подковы.

— Кто это? — спросила Нина.

— Да Санька! — улыбаясь, ответил Костя, и для него в этом имени было все, что можно сказать о мальчишке.

Они поднялись на гребень горы совсем не в том месте, где ждала их Александра Климовна. Она увидела — какая-то парочка прогуливается по ельничку. Кто бы это?

Вроде не время для гулянок. А может… Но вот они подошли поближе, и она узнала Костю.

Мать и сын быстро пошли друг другу навстречу. Поцеловались. Костя что-то шепнул матери, и Нина заметила, как она словно не поверила услышанному. Подошла несмело к Нине, протянула темную в жилках руку.

— Здравствуй, дочка…

То ли от волнения, то ли от голоса этой незнакомой темнолицей женщины, назвавшей ее дочкой так просто, в горле у Нины что-то перехватило, захотелось ответить: «Здравствуй, мама!» И только память о матери погибшей, настоящей, единственной, вдруг воскресшей в памяти при слове «дочка», помешала ей это сделать.

Нина обняла Александру Климовну, и они обе заплакали легкими, радостными слезами.

— Ну вот и познакомились… — Костя кашлянул, приосанился.

Александра Климовна утерла щеки передником, и вдруг слезы уже нешуточные хлынули из ее глаз. Она прикрыла лицо руками.

— Что с вами? Что с вами? — встревожилась Нина, не зная, чем это объяснить. — Костя!

А он, покусывая губу, махнул ей: «Оставь в покое. Пускай».

— Что же мы на жаре-то стоим? — быстро заговорила Александра Климовна. — Уж извините меня… Радость-то радостью, а горе захлестывает… Отец-то не дожил до этого дня… Пойдемте в избу. Уж я сколько дней жду. Письмо-то от тебя, сынок, считай, до сенокосу пришло. Приеду-приеду, жди… А о ней и не прописал ничего… — покачала укоризненно головой и тотчас попросила: — Давайте, Нина, сумку-то. Устали, небось.

— Да где же устать? На пароходе плыли.

— А гора-то наша! По ней ходить — ой-ой, большую привычку надо.

— Нет, нет, спасибо. Я сама.

— Молоденьким-то, конечно, все нипочем. Я, бывало, подол в руки — да и деру. А теперь сердце в висках.

«Совсем как тетя Вера о лестнице говорит…»

— А вы не торопитесь…

Две женщины — пожилая и молодая, ставшие вдруг родными, шли рядом, перехватывая друг у друга сумку, разговаривая, смеясь. А Костя, поотстав, шел сзади, счастливый тем, что все получилось так гладко, мать рада, Нинины страхи были напрасны. И он истосковавшимся, обласкивающим взглядом смотрел на холмистые поля, открывшиеся с кручи, где сразу же различил кудреватый горох, голубеющий лен, редкие в нынешнем году озимые.

Позавтракав, Костя пошел в правление.

Нарочно стуча по ступенькам каблуками, взбежал на крыльцо. Уж очень радостно было сознавать, что он — дома! Напротив правления — ремонтные мастерские. Земля пропитана мазутом. Увидев Гурьяна Антиповича, старейшего в селе тракториста, ныне механика, Костя высоко взметнул руку. Когда-то он работал с ним, и этот угрюмый с виду человек приучил его любить машины.

Гурьян Антипович что-то разглядывал в моторе и не заметил его. Костя не обиделся: с такой же радостью он приветствовал сейчас и эти грудастые трактора, выстроившиеся фронтом: уж они-то наверняка заметили его, ишь как выпучили фары-глазищи!

«Ну вот и конец учению-вразумлению… Прощай, Москва!..» — словно только сейчас он выдохнул из себя остатки городского воздуха.

Поздоровавшись с Руфиной Власовной — колхозным финансовым богом, и не обратив внимания на то, как настороженно она замерла у дверей председательского кабинета, Костя распахнул дверь. А оттуда, шипя и оглядываясь, выскочил узкоплечий мужчина с портфелем.

— Ко всем чертям! — звонко, почти по-девичьи кричал ему вслед Артем Кузьмич.

— Удельного строишь! Укажут! Нарушать постановление никому…

— Чеши в райком, в обком! Жалуйся! А ко мне больше ни ногой! Ни в каком качестве!

Артем Кузьмич проворно выбежал из-за стола и сам захлопнул дверь.

— Здравствуй, Константин! Проходи! Не обижайся, что такой канонадой встречаю! — крепко обнял Костю и потянул его за собой, шумно дыша. — Ах ты, змей многошкурный! В новом обличье явился. Вразумлять, наставлять… И ведь какую важность государственную на себя напустил! Заботой так и пропитан! Да не ты ли, — погрозил кулаком в окно, — не ты ли носился осенью по району, выколачивал мясо: «Режьте! Сдавайте!» И губили молодняк, коров дойных! А теперь, когда по шее нахлопали, приехал вразумлять. Двух телок, видишь ли, мы пустили на мясо. А телки-то выбракованные. И документ от ветеринара есть… Приехал специально! И командировку дали! Да телки-то с их шкурами не стоят того, что ты на эту поездку ухлопал!

Артем Кузьмич остановился напротив Кости и некоторое время молча смотрел на него в упор.

— Это он… твоего отца…

— Он? — сразу взволновавшись, переспросил Костя.

— Ну… не в прямом смысле, но думаю, что от него все началось. Приехал к нам на партийное собрание — в райкоме только начинал работать, инструктором, — услышал, как Андрей крыл наши непорядки, чистосердечно, конечно, без всяких задних мыслей… На собрании-то у нас промолчал, только карандашом по бумаге пошаркал, а на районном активе как выдал! Такие формулировочки приклеил… Не мудрено, что Андрея и заприметили…

— Не знал я это… Поговорили бы…

— Еще поговоришь, поговоришь, — с усмешкой утешил его Артем Кузьмич. — Теперь он уже в областной аппарат продвинулся, в управление сельского хозяйства.

Вошла Руфина Власовна и положила на стол банковские счета. Артем Кузьмич нацепил очки. Рука его вздрагивала и точно клевала острием пера бумагу.

— Не могу, Руфина Власовна… Испорчу, не тот завиток получится. Оставь. После обеда оформлю. Да вот и гость у нас! Надо потолковать. А мы вот как, — ну, что тут сидеть? Не ровен час, еще кто нагрянет! — поехали-ка по бригадам.