Шофер сделал вид, что не расслышал, и баба, проходя мимо кабины, с силой плюнула на стекло, за которым сидел, поблескивая очками, краснорожий божок-владыка.

Метр за метром… Работали не разгибаясь. Не ехали, а ползли. Все употели, и мужчина давно уже скинул тулуп. У шофера с головы свалилась шапка, и ему некогда было ее поднять. Уже давно была ночь, и огоньки в деревеньке один за другим исчезали…

И наконец подъем взят!

Нина увидела перед собой равнинное поле, и ветер, ударивший ее с этой равнины, показался ей горячим.

Прощай, Ползучая гора!..

Ритм напряженной работы и одна цель — выбраться, одолеть преграду! — как бы породнили Нину с незнакомыми ей людьми, и она уже не чувствовала себя среди них случайным попутчиком. Спустилась вниз, отыскала шапку шофера, принесла ее. Он, простуженно засмеявшись, подхватил Нину на руки и закинул в кузов. Бородатый мужчина распахнул полы тулупа.

— Садись, дочка!

Обхватил ее ручищами и прижал к себе. И не было в этом ничего неловкого. Родным казалось его тепло и даже тот махорочный дым, которым отдавала овчина.

Машина шла легко. Свежие сугробы волнами набегали на дорогу, но они были не высоки, и машина разрезала их, подпрыгивая. Путь ей был расчищен идущей впереди колонной. В низинках валялись измолотые колесами ветки, изгрызанные цепями жерди, и припоздай всего на часок — пришлось бы пробивать дорогу заново.

И вот они догнали колонну. Но она уже не двигалась: застряла, черные фигурки людей тащили с поля охапки соломы, выломанные жерди.

Нина выпрыгнула из кузова и побежала в голову колонны, где разгребали занос. Взяла кинутую кем-то лопату и опять стала работать.

Проехали метров тридцать и снова сели.

— Что же ты разгон не взял? Балда! — ругают все шофера с ведущей машины.

— Попробуй возьми! Еле сдвинулся! — огрызается он и больше всех суетится.

Опять работа.

— Ну, жми!

Все дают ему советы, но шофер медлит и суеверно, со страхом, глядит вперед. Руки его вздрагивают. Кто-то догадался:

— Леньку Копылова зовите! Леньку!

— Ленька-а-а!..

— Копылов!.. — от одного к другому передают в хвост колонны.

Прибежал коротконогий плотный паренек в полушубочке нараспашку.

— Ленька, давай ты первый!

— Да вы что, мужики! Разве я машину сюда проведу?

— Тогда садись на его!

— На чью это? Кто ему разрешит?

— Ты давай помалкивай! До утра нам тут сидеть из-за тебя?..

Шофер с ведущей еще отругивается, но только для виду. Он уже не верит в себя и уступает место за рулем.

Ленька пружинисто прыгнул в кабину, потрогал рычаги, педали. Впился по-рысьи острыми глазами в высвеченную фарами дорогу, точно приготовился к прыжку.

Машина тронулась тихо, не буксуя, и тотчас же набрала скорость. Миновала разгребенный участок. Снова сугробы! Ее кидает, заносит, но она все же выскакивает, движется вперед, и красный огонек на кузове истаивает в снежной пыли.

Шоферы кидаются к своим машинам. Колонна тронулась. Нина, уцепившись рукой за борт одной из машин, бежит, чтобы согреться.

Через полкилометра — вновь заминка: Ленька заблаговременно остановился перед очередным заносом.

— Разгребать? — спрашивают его.

Он, не отвечая, уходит вперед, всматривается в дорогу, точно ищет что-то потерянное.

Вернулся бегом, бросил недокуренную папироску, но не сел за баранку — остался перед ней на ногах, вытянулся к стеклу. И снова толчки, нырки, провалы… Машину словно кто-то злобно хватает за бока, а она увертывается, отбрыкивается. Так, наверно, уходит от остервенелых волков сохатый.

Призрачно вырисовывается сквозь мглу деревушка в низинке. Сугробы вровень с покосившимися сараями, вровень с карнизами домов, — и машина входит как бы в туннель. Середина дороги раскопана до грунта, но ветер из-за домов намел косы. Машину почти опрокидывает, тянет назад, она завыла истошно и, кажется, умоляет глазищами фар: «Ну, помогите же! Утопаю!» Точный поворот руля — и она ползет, неожиданно набирает разгон, чтобы кинуться с разбегу на очередную косу, и победительницей выныривает на другом конце деревеньки!

Ленька выскочил из кабины и ждет, как-то проплывут через эти рифы его товарищи.

Следом идущая машина села. Ленька попятился на своей в ухабины, из которых только что еле выбрался, и вытянул ее на буксире. Прошла половина колонны. Но тот невезучий шофер, на чьей машине теперь Ленька, опять застопорил все, и его матерят нещадно. Ветер и обида вышибают из глаз мужика слезы. Шоферы ломают заборы, волокут со дворов слеги, оглобли. Кто-то из жителей хутора выскочил на крыльцо в одних подштанниках — тощий, вихляющийся — и пальнул из ружья в воздух, но выстрел не произвел никакого эффекта. Многие из-за воя моторов его просто не расслышали, и заборы продолжали разбирать. Тявкнула где-то испуганно дворняжка и смолкла.

Машину общими силами выволокли, но в глазах у тех, кому настала очередь испытывать свою долю, страх, и они обращаются к Леньке заискивающе:

— Лень, проведи мою.

— И мою!

Этот коротконогий плотный паренек вырос вдруг в фигуру мифическую, почти неправдоподобную. Он для всех — герой, сосредоточивший в себе веру людей, и ему теперь все нипочем! Он и сам уже заражен этой верой, распалился — цепок, напорист, и действует, словно в экстазе.

— Лень, и мою! Двести грамм, так и быть, за мной!

Он, не торгуясь, ведет. Возвращается к очередной пешком, изучая выбоины, и, как опытный лоцман, снова и снова кидается через них…

Колонна вышла в поле. Нина села в кабину к Леньке, неотрывно следит за ним. Свою веру она тоже полностью отдала ему, и каждое его движение для нее так много значит, даже то, как он откидывает сгибом локтя наползающую на глаза шапку, как по-свойски улыбается ей истрескавшимися от мороза губами.

Высокий березовый лес плотно обступил дорогу с боков. Деревья словно сбегаются на гул моторов, но пучки фар раздвигают, теснят их. Среди берез, царственно-хрустальных, величавых, попадаются ели, будто бровастые, с глазами, скрытыми в гуще веток, с бородами, вросшими в снежные толщи. Никогда еще Нина не видала лес при искусственном освещении. Он был и прекрасен, и страшен. Освещенные до мельчайших подробностей деревья вдруг таинственно исчезали в черноте, но тотчас же возникали впереди, словно перебегали, — и казалось, что они что-то замыслили, ждут от кого-то им лишь ведомый сигнал, чтобы разом стиснуться и раздавить людей и машины…

В двенадцати километрах от Журавлева — по выходе из леса — колонна снова застряла, и теперь уже прочно. И Ленькин гений не помог. Толстые пласты наметенного снега перекрыли дорогу, — надо прокапываться. Белая пряжа поземки стлалась меж ног, пели пронзительно провода. Ни у кого уже не осталось сил для штурма, поэтому люди забились по двое, по трое в кабины и по очереди — лопат было мало — выходили раскидывать снег. Где-то близко брезжило утро. Из синей мглы с ветром отчетливо доносился петушиный крик.

Не найдя себе попутчиков, Нина пошла одна. Пусть труден, неимоверно труден путь, — она не может ждать!..

— Ты ли это?.. О, господи!

Александра Климовна кинула в снег лопату и побежала навстречу Нине.

Разгребая тропу от калитки, она еще издали увидела, как с угора, от мельницы, идет какая-то женщина, засунув глубоко руки в рукава и пригнувшись вперед. Местные жители так легко одетыми в эту пору не ходят, и она уже не спускала с нее глаз.

— Как же это ты? Неужто пешком? — обняла невестку и повела в тепло.

Брови и волосы у Нины отдавали сединой, шарф, которым было повязано лицо, намок от дыхания и так промерз, что сделался ломким.

— Снегом руки потри! Снегом! И щеки!

— Я… не обморозилась. Я озябла только, — с трудом выговаривала Нина.

— Не по нашей зиме ты одета. Ой, не по нашей. Морозы-то вон какие подскочили! Прямо стеклянные! Да с ветром. Тут девчонки в школу пошли. Только поднялись на гору, а оттуда с ревом обратно…

Нина прошла вперед, окинула взглядом избу.

— А где же Костя?

— Костя?.. — глаза Александры Климовны враз наполнились слезами. — Да ведь он… в больнице районной.

— В больнице?

— У-увезли… — губы Александры Климовны сморщились, глаза плотно закрылись.

— Давно увезли?

— Позавчера-а… Уж не серчай на меня, Ниночка. Совсем голову потеряла. Надо бы добавить в телеграмме-то два слова, а я… Да куда же ты?