Они обнялись и засмеялись.

— А я тебя ждал! Сердцем чувствовал, что скоро придешь!… Сильно болела, да?

Нина кивнула.

Он тогда не знал еще, что уже не простуда удерживала ее в постели — совсем другое. А Нина боялась начать разговор об этом и со страхом думала: все равно, такая минута придет…

— Мне мать рассказывала, как ты ехала на попутной и простыла… Ну, здравствуй! Здравствуй!.. — Он осыпал ее поцелуями. — А ведь все думали, что мне уже каюк! Так?

— Нет… не так.

— А я вот! Выкарабкался! — Он потряс ее за плечи, как бы убеждая в возвращающейся к нему силе. — Уже начинаю понемногу ходить! Мы еще с тобой поживем! Поживем! Скоро весна!..

— Зачем же ты так необдуманно поехал тогда в лес? — спросила Нина. — И не собрался как следует.

— А ты ехала ко мне обдуманно?

— Я торопилась.

— Вот и я торопился!

С этого дня она уже не покидала его. Приходила утром и вечером. У Самариных ничто не задерживало ее. Маргарита Алексеевна вернулась домой. Она уехала, полная уверенности, что все сделала так, как надо. Выполнила свой долг. Обещала Валентине Семеновне и ее мужу помочь им перебраться в областной центр, о чем супруги Самарины, оказывается, давно уже мечтали.

— Вы так хорошо отнеслись к нам. Я расскажу Диме. Он поможет вам. Непременно.

Нина часто встречала в палате Александру Климовну и Геннадия Семеновича. Тогда Костя еще более оживлялся, расспрашивал их о селе, о делах и людях, сетовал, что так не ко времени заболел.

Прошел январь. В феврале день стал заметно длиннее. На южных скатах крыш появились первые сосульки, и Косте уже не терпелось выписаться из больницы. Но Нина уговаривала его не спешить.

Они вместе написали письма Ладо и Денису. Ладо телеграфировал, что высылает посылку с мандаринами. «Совсем свежие. Из запасов бабушки Марико. Выздоравливай скорее!» А Денис приглашал друга к себе в южноуральский совхоз на весенний кумыс, от которого, по его словам, все болезни исчезают.

— Не поехать ли и в самом деле? — спросил, смеясь, Костя Нину.

— Поезжай.

— А потом к Ладо на фрукты! Вот и буду кататься!.. А кто же будет работать?..

В одну из встреч, когда Нина пришла к Косте сразу же после Александры Климовны, он встретил ее какой-то особенно радостный, взял за руки, усадил рядом и заговорил тихо, как бы не поверив окончательно в то, что только что узнал:

— Нина…

По тому, как он произнес, ее имя — мягко, с особой заботливостью, — она поняла, что сейчас наступят самые тяжелые минуты их объяснения. Уж лучше бы тут был кто-нибудь из посторонних! Все-таки отсрочка!.. Но те больные, которые лежали в одной палате с Костей, всегда оставляли их вдвоем.

— Нина… — еще мягче повторил он и скользнул взглядом по ее фигуре. — Мне мать сказала, что ты… беременна. Это правда?

— Правда, — ответила она. И, немного помедлив, добавила: — Была беременна…

«Почему я не солгу? Почему?»

— Была?.. Как же так? — выражение радости на его лице сменилось растерянностью. — Где же…

Нина с трудом подняла ставшие вдруг свинцовыми веки, взглянула в темноту Костиных глаз.

— Его нет…

— Как — нет?

— Нашего ребенка нет…

Он не понимал то, что она сказала ему, и продолжал спрашивать с той же растерянностью:

— Это случилось из-за твоей болезни?

— Д-да… — ответила она без уверенности.

Костя внимательно посмотрел на нее.

— Ты от меня что-то скрываешь?

Нина молчала, не находя слов для ответа.

Руки его, сделавшись вялыми, чужими, медленно уползали из ее рук. Он выпрямился, приподнял голову на тонкой шее и смотрел на нее каким-то странным взглядом.

— Ты… ты не верила, что я… и решила разом, чтоб нас ничего не связывало?

— Костя! — с отчаянием крикнула Нина.

Он встал с кровати.

— Костя, я люблю тебя! И я верила! Верила! Не смотри на меня так! Они… они и минуты не давали мне покоя! Говорили, что это нужно и для тебя, и для меня…

Он быстро ходил по палате — от окна к двери и обратно.

— Костя, выслушай же меня!.. — умоляла Нина. Только теперь она поняла, что ее поступок может быть истолкован двояко. «А ведь я думала лишь о том, чтобы тебе было лучше…» — Костя!..

Он резко повернулся к ней и обнял.

— Прости меня!.. Сам не знаю, что говорю! Я тебе верю.

Он усадил ее на кровать, целуя и успокаивая.

— Почему же ты со мной-то не посоветовалась?

— Ты… ты был болен. Я боялась за тебя, — всхлипывая, говорила она.

Расстались они поздно вечерам, примиренные, веря, что все пройдет, забудется. На следующий день Костя был с ней по-прежнему заботлив, предупредителен и ласков. Но Нина видела, что он потрясен случившимся…

Настало время ему выписываться из больницы.

Костя встретил ее в коридоре, усадил в кресло. Сам сел напротив.

— Нина… я, пожалуй, и в самом деле поеду к Денису на кумыс. Врачи советуют.

— Ну конечно, поезжай.

Он взял ее за руку.

— Нина… я по-прежнему тебя люблю… и то, что произошло, не должно нас разъединять.

Она молчала.

— А где ты будешь это время? — спросил он. — Живи у моей матери.

— Я вернусь на работу…

— Не хочется мне отпускать тебя к отцу… Впрочем, — Костя горько усмехнулся, — больше, чем он нам навредил, уже навредить нельзя…

Утром следующего дня они расстались. Он уехал в Оренбург.

Нина вернулась домой, но не смогла работать. Днем еще как-то крепилась, а ночью тихо плакала, уткнувшись лицом в подушку. Дмитрий Антонович с Маргаритой Алексеевной не на шутку всполошились, догадываясь, из-за чего все это происходит.

Было решено, что Нине надо сменить обстановку.

Так она оказалась на юге.

В Крыму рано наступили теплые дни, зацвел миндаль, и Нина стала уходить к морю.

До этого она сутками не покидала постель.

На берегу старалась уединиться. Сев на камень, подолгу прослеживала взглядом пути белоснежных, как из детских сказок, кораблей, стаи кувыркающихся дельфинов.

Стала много читать. Да, выбор книг был довольно необычен, но не случаен. «Илиада» своими волнообразными гекзаметрами уносила ее в жизнь отвлеченную, давнюю, откуда страдания, боль и радость людей доносились лишь как отзвук навсегда ушедшего, отзвучавшего. Детективы цепко стягивали внимание, не позволяя думать. Если и в них встречался хотя бы намек на подлинность человеческих переживаний, она тотчас откладывала книгу.

С юга, перелетом из Турции, начали возвращаться журавли. Они достигали берега уже в сумерках — позади целое море! — долго с курлыканьем кружились, выбирая место для отдыха. Потом прилетели неисчислимой стаей какие-то незнакомые Нине птички, похожие на попугайчиков. Тупоносые, с острыми хохолками на гребешке. Они настолько ослабли в пути, что более часу неподвижно сидели на ветках. Их даже трудно было спугнуть. Отдышавшись, стали жадно клевать почки. Оголив дерево, перелетали на другое.

И при виде их, истощенных, торопящихся съесть как можно больше, Нина однажды тоже ощутила острый приступ голода. До этого ей была противна всякая еда, запахи жареного мяса, лука. И вдруг ей захотелось черного хлеба с солью. Она, как и птицы, отдохнула. С трудом дождалась обеденного часу. Так сосало под ложечкой — до тошноты, до боли! За столом кусала хлеб маленькими кусочками, а хотелось рвать его зубами! С этого дня аппетит уже не проходил. Есть хотелось постоянно. Той еды, что подавалась на стол, было мало, и она сразу же после обеда шла в курортную столовую, где съедала еще один обед, боясь, что Ганна Николаевна как-нибудь застанет ее там.

Море и голод были ее исцелителями. За короткий срок она объехала почти все городки южного берега Крыма: Мисхор, Ливадию, Алушту, Гурзуф — автобусами и катерами. Возвращалась усталая, крепко спала, а утром — новый маршрут. Ее манили не достопримечательности. Без особого интереса осматривала роскошь Воронцовского дворца, диковинные деревья Никитского ботанического сада. Ей нужна была сутолока дорог, быстрая смена впечатлений. Как тогда, в Москве, ей теперь не сиделось на месте…

Вспомнилось, как года три назад вместе со Стасем и Машей Краснянской она поднималась на зубцы Ай-Петри — встречать солнце в горах. И Нине захотелось то состояние, которое она пережила тогда, испытать еще раз.

На автобусной станции нашла случайных попутчиков — седовласого полковника с женой. Им тоже хотелось побывать на Ай-Петри. Взяли такси. Но сейчас все уже было не так. Все, за исключением, пожалуй, одного: как тогда Маша вдруг вздумала ревновать к ней Стася без всяких на то причин, так теперь осанистая полковничиха с подозрением поглядывала на молодую спутницу, заподозрив во всем этом скрытую авантюру.