175

!

1 После нас хоть потоп!

ешш язык я будут бить морду тому, кто произнесет хоть одну

английскую фразу? Как же быть?

Миронов — человек совсем иного покроя. Оптимист, весельчак;

был в университете, «идейным» малым. Сейчас—представитель

золотой молодежи, которая живет по гениальному рецепту маркизы

Помпадур: «Après nous le déluge!»1

Оя впорхнул ко мне, кйк бабочка, расфранченный, надушенный, с

очаровательной улыбкой на. .молодом порочном лице и с погонами

прапорщика па узких покатых плечах.

Я недолюбливал его и раньше; теперь он кажется мне чудовищным

творением снисходительной природы.

С места в карьер начинает рассказывать о своих любовных успехах.

Потом, видя, что- мне это неприятно, переменив тон,

покровительственно говорит:

— Хотите, я устрою вас здесь в.одном штабе?

Отрицательно мотаю головой.

Миронов изумлен.

— На кой вам сдался фронт? Вое устраиваются в тылу, кто может.

В этом ничего предосудительною нет. Здесь тоже нужны люди. А жйгь

здесь несравненно веселее, чем т а м.

Шутов набросился на пето с резкими нападками.

■ Легкая краска заливает холеное лицо Миронова, но спокойным

голосом, полным достоинства-, он отвечает Шутову:

— Мы во многом ошибались в свое время, друзья мои—в том

числе и в выборе пророков и моралистов.

176

Пора поумнеть. 'Жизнь идет мимо аскетических догм н канонов морали.

Это необходимо понять.

Шутов поднимается с места и, потрясая кулаками, долго разносит

Миронова. Спор переходит в ругань.

По обязанности хозяина примиряю их, но безуспешно.

■ Сегодня я провожу последний вечер в петербургской квартире.

Завтра с утренним поездом выезжаю на юго- западный фронт.

С Петербургом все кончено. Больше никто не придет ко мне.

Шутов хотел провожать на вокзал, но я отказал ему в этом. Так будет

лучше. Проводы всегда действуют на меня удручающе.

В окно виден стройный костяк города, улицы заполняются

публикой, масса военных под руку с дамами. Вереницей окодьзят

экипажи, авто. Точно на выставке, демонстрируются соболя, горностаи,

песцы, котики, бобры,

Развалившись на мягких подушках, утопая в мехах, влюбленные

парочки тесно прижимаются друг к другу.

Вспоминаю вчерашний разговор с «прапорщиком» Мироновым:

«Женщины к нам, военным, так и льнут,«. Это не хвастовство.

*

Захватил с собой в вагон лачку книг и последних журналов.

На этот раз в моей большой пачке не оказалось ни одной хорошей

книги. Хорошо сброшюрованные и обрезанные, с изящной, вычурной

обложкой, из роскошной бумаги, они поражают своим внутренним

убожеством н

1&—В. Аряшмев

177

\

гаклыо. Оки напоминают разрисованных французской косметикой

проституток

Какая непроходимая пошлость и ограниченность заливают сегодня

литературу!

Развертываю сборничек библиотеки «Театра и Искусства».

Первое, что попадается на глаза —роман в четырех турах вальса

«Средь Шумного бала».

Героиня романа, томно вздыхая, говорит Вальсирующему с ней

кавалеру:

«Не наступайте па меня так решительно, я ведь не Галиция».

С гадливостью швыряю книгу под скамейку, нервно перелистываю

вторую. Соседи по купе разглядывают меня с удивлением,

перешептываются. Может быть, принимают за сумасшедшего?

Пусть, мне не до них.

В другой книге та же «Галиция», да еще «Карпаты» в придачу.

Характеризуя своего героя, покидающего возлюбленную, автор

говорит:

«Он удирал, как немец под напором русской армии».

В тазетных подвалах, в тонких и толстых журналах появились

какие-то новые; проворные личности.

— Шумим! Шумим!—кричат они своим появлением.

И, действительно, шумят изрядно.

Пишут, конечно, о войне, про войну, про доблести наших уважаемых

союзников, про немецкие зверства и козни Франца-Иосифа.

Каждая газетка дает им ежедневно сотни сюжетов для

тенденциозных рассказов и повестей.

178

Ветер военного министерства надул паруса, всей писательской

бездари, и она заработала на. полном ходу. В журналах много новых

имен поэтов и романистов.

Впрочем, Шутов мне говорил, что эти новые имена просто

псевдонимы известных старых писателей, которые будто бы стыдятся

писать патриотические вирши, но не могут удержаться от соблазна

хорошо подработать. Он называл одного «маститого» писателя,

который, по его словам, работает под тремя псевдонимами и умудряется

писать чужим языком, чужим стилем.

Если этот водевиль с переодеваниями-—факт, то это чудовищно.

Рассказики, романы и стихи патриотичны, антихудожественны,

убоги, безграмотны, но паруса критиков и издателей надуты тем яда

тайфуном из военного министерства, и поэтому первые хвалят, а

вторые печатают.

Критерием художественности стал патриотизм, вер остальное

неважно.

Даже бывшие декаденты, воспевавшие некогда «чудовищный

разврат с его неутолимою усладой» н пытавшиеся «удивить мир

злодейством», стали патриотами. И у них заиграла кровь.

Прославленный эго-футурист, кумир дегенеративных психопаток

и скучающих барынь—Игорь Северянин — вещает миру с присущим

футуристам бахвальством.

179

бором на Голове обладает таким воинственным характером и метит в

Наполеоны?! Воистину уж, «война родит героев».

7

*

На станциях бабы бойко торгуют с'естными припасами. Цены

высокие. Солдаты ругаются, но громить не громят. Бабы, разговаривая с

солдатами, сочувственно вздыхают: «Бяда чистая, свой у нас тоже иде-го

на Xренте, как вы, сердечные, страждет». -Вздыхают, а все- таки дерут с

них втридорога.

Земля сияет счастьем и жизнью, а я еду на фронт убивать. Там

праздник смерти и разрушения.

Вот и сегодня, наверное, как. вчера, убито несколько тысяч человек.

Через два часа резвые мальчики будут продавать «экстренные выпуски»

и, учитывая нездоровое любопытство публики, будут звонко

выкрикивать цифру убитых и раненых.,.

В купе входят два новых пассажира: молодая дама и грудастый,

розовый прапорщик.

Прапорщик возвращается из командировки в свой полк,

оперирующий где-то на Стоходе.

~

Дама-—на фронт.. к мужу.

Аверьян Леонтьевич (так зовут едущего в нашем купе поставщика),

приглядываясь к модно одетой даме, говорит:

— Так, так, барынька. К мужу, значит. А где он у вас и кем служит,

позвольте полюбопытствовать?

— Командир артиллерийской бригады.

180

— Так, так. А известно ли вам, что теперь, согласно приказу

главнокомандующего, в’езд женам и лицам женского пола в зону

военных действий вообще воспрещен?

Женщина дымчато улыбается.

— Я еду не в гости к мужу, а в качестве сестры милосердия в

бригадный госпиталь. Все оформлено, будьте спокойны.

Поставщик успокаивается.

Прапорщик напористо, назойливо ухаживает за «сестрой». На

каждой станции он бегает в буфет и приносит ей чего-нибудь

полакомиться.

Дама устроилась на верхней полке. Прапорщик ночью залез к ней

и спустился на свою постель только утром.

Смена поездной бригады. Долго стоим,

«Молодожены» гуляют на платформе. В раскрытое окно доносится

звонкий смех нашей «сестры».

Аверьян Леонтьевич негодующе шипит:

— Ишь кобыла нагайская! Всю ночь под одеялом целовались.

Двадцать лет ездию по всем дорогам, а такого паскудства, чтоб баба в

вагоне нужого мужика под одеяло на всю ночь пустила, не видывал.. И

когда они снюхаться-го успели? Хотел я утром, грешным делом, по-

стариковски отчитать, одернуть их маленько, да побоялся. Чего доброго,