— Голубчик, где ты был так долго? — с волнением спрашивала она, помогала уставшему мужу снять пальто, ставила на стол миску картошки и, как ребенка, заставляла его есть.

Портной покончил с собой в ближайшем леске, и все женщины из их дома отрезали по кусочку от веревки, на которой он повесился, — ведь эти кусочки должны были принести им счастье.

У четвертой жилицы было прозвище «Канамама» — «Наседка». Может быть, потому, что своих двух дочерей она всегда звала так:

— Цып, цып, цыплятки, идите домой! Мама сварила киселек.

Канамама по вечерам выходила на улицу разодетая и накрашенная. А тем, кому вздумывалось упрекать ее за дурную профессию, Канамама кричала:

— Да, такая! Да, я такая! Зато дети мои хорошо одеты и всегда сыты.

На заднем дворе за высокими кустами сирени спряталась жалкая лачуга. И она не стояла без жильцов. В один дождливый вечер там поселился Александр Белобородов со своей большой семьей — женой Таисией и детьми Ксенией, Николаем, Анатолием и Михаилом.

Сначала все жалели это несчастное семейство. Канамама подарила им поношенную детскую одежду, вдова портного делилась хлебом, а дети торговца Майма тащили к Белобородовым из дому все съестное, пока отец не выпорол их за это.

Дворянин и бывший офицер царской армии, Александр Белобородов от революции бежал не с пустыми руками, в Таллине он открыл магазин колониальных товаров и продолжал жить бурно и широко. Княжеских детей растила «мадемуазель», и княгиню Таисию, как и раньше, причесывала и одевала ее горничная Маша… пока из пятикомнатной квартира не стала двухкомнатной, потом однокомнатной и, наконец, не превратилась в лачугу. Княгине Таисии напоминал о горничной только редкий гребень, Ксения стала Киской, Николай — Колькой, Анатолий — Толькой, самому маленькому было два года, и с самого рождения он звался Моськой.

Таисия целыми днями лежала на сколоченном из досок ложе, с распущенными, как у русалки, волосами, с глазами, полными грустного удивления. Когда ей хотелось курить, она жеманно просила:

— Анатолий, mon cher, принеси папиросу.

Мальчишка послушно бежал выполнять просьбу. Но когда хворый маленький Моська рано утром начинал верещать от голода, сонная княгиня швыряла в него чем попало. Тогда Киска вставала, брала младшего братишку на закорки и несла во двор, чтобы он не тревожил сон родителей.

«Золотые дети», — хвалили люди. Все заработанные попрошайничанием деньги и пищу до последнего кусочка они приносили отцу и матери.

Таисия сохранила привычку вставать только под вечер. Причесывалась и одевалась медленно и задумчиво. Наперекор моде она носила строгий английский костюм, широкую черную шляпу с белой розой, черные шелковые чулки и светлые туфли. На длинных острых носах туфель была вышита паутина, в которой сверкал жемчуг. Рукой, затянутой в перчатку, Таисия опиралась на руку мужа. Князь галантно распахивал перед дамой калитку, но заметив, что следом бегут их полураздетые отпрыски, злым шепотом гнал их обратно. И Киска завидовала дочкам Канамамы, уличной женщины, — ведь они так гордо и достойно выходили с матерью на воскресную прогулку.

Белобородов был на полголовы ниже жены, мускулистый, по-деревенски коротконогий, с рыжеватыми курчавыми волосами и бакенбардами. Несмотря на сапоги и галифе, он больше походил на купца, чем на князя. Обычно супруги говорили между собой по-французски, только ругались по-русски.

На заре они возвращались домой очень сердитые, очень пьяные и дрались. И опять Киска брала на закорки младшего брата и тихонько выскальзывала с ним во двор, чтобы дать родителям возможность выспаться.

Изредка, вернувшись домой, князь бывал щедр, покладист и вежлив, это означало, что он выиграл на бильярде. В такие минуты он беспрестанно целовал руку супруги и клялся ей, что наступят лучшие времена. Они разговаривали долго и страстно.

— Я сам, своими руками убил бы их, задушил, разорвал бы в клочья. Потерпи, моя девочка, дела идут, в Париже на трон вступил… — и в предрассветной темноте князь шепотом называл Таисии того, кто должен отвоевать Россию у большевиков.

Под ними шуршала солома.

Когда тоска по прошлой жизни — князь думал, что это тоска по родине, — становилась невыносимой, князь любил петь. «Не искушай меня без нужды…» — пел он голосом человека, приговоренного к смертной казни.

Таисия не пела, она в минуты такой тоски любила вспоминать и рассказывать. Ей было абсолютно все равно, кто ее слушает, она никогда не обращала внимания, кто перед ней — Киска, Анатолий или Николай. Она точно помнила все балы и приемы и как бывала одета каждый раз. Она помнила со всеми подробностями, как проводила лето в Крыму, в Териоке, сезоны за границей. Помнила все комплименты в свой адрес и то, как Распутин якобы сказал ей об одном переводном издании: «La traduction est comme la femme: quand elle est belle, elle n’est pas fidèle, et quand elle est fidèle, elle n’est pas belle»[10].

— Но, матушка, разве Распутин знал французский язык? — спросила Киска. — Ты же сама говорила, что он был невежда.

— Да, да, — отвечала княгиня задумчиво, не слыша вопроса.

Киска любила рассказы матери о Петрограде, ей нравился голос матери, такой мечтательный, тоскующий. И она старалась быть тихой и послушной, чтобы ничто не мешало им быть вдвоем, — ведь мама рассказывала ей, Киске! Мама любит ее!

Средний сын, Анатолий, был красивый, веселый восьмилетний мальчишка; вежливый, добрый, хитрый и ласковый Анатолий всегда пел или свистел. Побирался он умело и никогда не приходил домой с пустыми руками.

С Анатолием всем было легко и хорошо, и княгиня улыбалась, глядя на привлекательное лицо сына. Старший сын, Николай, — прямая противоположность брату, мрачный и грубый парень. Глядя на злое лицо и дикий взгляд Николая, она покорно говорила:

— Ну-ну! Что ты скалишь зубы, — и оставляла Кольку в покое.

Молчаливый и ненавидящий всех парень приходил домой, когда хотел, и укладывался спать, растолкав других спящих, чтоб освободить место.

— Есаул! — говорил о нем князь.

Самой уступчивой и снисходительной была Ксения. Она любила сидеть в комнате Тильде на скамеечке для ног и мечтать.

— Когда вырасту большая, пойду работать. Нищенствовать не буду! — И ласкала ручкой постель Кристины, как человека. — Тетя Тильде… Я тоже куплю себе кровать. Простыни, подушки. В баню буду ходить!

Девочка старалась держать себя в чистоте и порядке, с плачем расчесывала свои густые спутанные волосы и хранила гребешок на веранде у Тильде, чтобы не отняла мать. Таисия и без того злилась и упрекала:

— Опять прихорашиваешься! То-то тебе ничего не подают!

В школу они ходили с осени до холодов и весной. Школьные порядки были не для них. Мать заботилась лишь о том, чтобы они знали французский.

В четырнадцать лет Киска ушла из дому. Ей было жалко только самого младшего брата — рахитичного ребенка с большим животом, большой головой и кривыми ногами. Ему было три года, а он еще не разговаривал.

Это случилось в отсутствие князя. Уже второй день он не приходил домой, и дети почувствовали на себе всю силу материнской ярости. В момент гнева Таисия ударила дрожащего болезненного Моську ногой, и ребенок упал ничком. Таисия бросилась на солому, проклиная судьбу и детей. Киска схватила плачущего брата на руки, побежала к Тильде. Там она умыла ребенка и стала укачивать и утешать его. А Тильде кормила его с ложечки сладкой манной кашей.

Уходя, Киска не сказала матери ни одного слова, огорчать Тильде она тоже не хотела, и только Анатолию, которого встретила в воротах, она объявила:

— Я ухожу. Навсегда.

Киска бродила и нищенствовала, спала на чердаках и лестничных площадках до тех пор, пока ее в конце концов не взяли судомойкой в частную больницу, там она получила разрешение за небольшую плату ночевать в каморке под лестницей. Там ее и нашла Таисия. Княгиня была в мятом костюме, бледная и усталая, но все еще красивая и величественная. Она плакала и вытирала глаза носовым платком, в уголке которого Киска вышила инициалы «К. Б.» — Ксения Белобородова.

Таисия звала дочь домой, но, когда растроганная Киска бросилась в материнские объятия, мать холодно отстранилась — Таисия не терпела сентиментальности. От обиды девушка покраснела.