На даче

Дача дяди Бонифация была готова к приему гостей. Впрочем, уборку Рената устроила только в кухне и в маленькой комнатке, где всей мебели было — железная койка, простой деревянный стол и два дачных стула с сиденьями из плетеной соломы. Но все равно потрудиться пришлось на совесть, пыли накопилось, не приведи господи!

Ренька была зла. Какого, спрашивается, черта, она должна здесь уродоваться, да еще в воскресенье?! Что она, каторжная? И, главное, ради кого? Ради какой-то белоручки! И разве этим дело кончится? А кто будет продукты возить? Димка, конечно бы, с удовольствием, да не на ту напал. Так Ренька и отпустит его одного! Один раз они с этой фифой уже целовались, сам признался. Хватит! Хорошего понемножку. Да и вообще, какая от нее польза, от этой красавицы? Ну, сперла она этот самый «Минокс», так что же, теперь ей всю жизнь в ножки кланяться? И вот ведь черт, Реньке он про эту дачу никогда и словом не обмолвился, а ради какой-то гимназисточки не постеснялся ключ у дяди выдурить. Хуже того, Реньку к этому делу припутал. Пристал как банный лист — зайдем к дяде Боне, да зайдем. Ну, и затащил ее, ей ведь тоже интересно было на этого дядю взглянуть, премного она была о нем наслышана. В общем-то дядя ничего, даже интересный. Староват, конечно, однако держится фертом. Не угодно ли пани пралине? Пани не возражает против мозельвейна? А пластинки у него какие! Тот еще жук. Димка потом говорил, что дядя от нее в полном восторге остался. Ключ от дачи вручил с таким видом, словно в рыцари Димку посвящал. Все эти поляки, наверное, чокнутые.

И вдруг, отшвырнув половую тряпку, Ренька плюхается на стул и разражается слезами.

Все это представление у дядьки Димка не ради нее затеял. Она там вроде подсадной утки фигурировала. Вот именно — фигурировала! Слово-то какое подлое! Ради нее самой Димка и пальцем не пошевелил бы. Нужна она ему, как же! Он только и печется, что об этой принцессе. Принцесса решила из дому сбежать, а Ренька для нее полы моет.

Вскочив со стула, она бросается лицом вниз на чисто застеленную койку, утыкается лицом в подушку и ревет так отчаянно, как только в раннем детстве ревела от какой-нибудь незаслуженной обиды.

Господи, как ей хочется, чтобы на край кровати присел отец, погладил ее по голове и сказал: дочурка!.. Одно только это слово. Только бы его руку ощутить на затылке. Только бы знать, что он рядом. А потом еще отчаянней разрыдаться от невыразимого счастья.

— Папа! Мамуленька! — почти кричит Ренька и кусает мокрую от слез подушку. — Родненькие! Мне же плохо! Господи, как мне плохо! A-а… Сколько лет уже прошло, и все одна. Ну зачем же вы меня бросили! Не могу я так. Неужто вас и в живых уже нет? Да что же это такое! Не могу я так, не могу, поймите!

Кто-то негромко стучит в окно. Ну и пусть! Ренька не в том состоянии, чтобы… Умереть бы сейчас. Чтобы не было ничего — ни тоски, ни боли. Ничегошеньки.

Снова стучат. Явились, не запылились! Стучите, стучите! Мне сначала умыться надо. Не увидите вы меня зареванной. Ничего вы не увидите. Надо подушку перевернуть. Мокрая с этой стороны, хоть выжимай.

Наконец она отпирает дверь. На пороге — Димка. Один-одинешенек.

— Ну, — безразлично говорит Рената.

Он разводит руками:

— Уехала, понимаешь ли. Отбыли вчера всей семьей. Нах фатерланд.