К его несчастью, был разгар лета. Школы, конечно, закрыты, и нельзя подождать Мотьку на улице, когда она домой идет, чтобы хоть издали поглядеть. Слава богу, Жанна, дочка Трейманиса, взялась сходить на квартиру, на словах передать родителям и сестренке, что Кит жив-здоров, всех крепко целует, к осени, надо полагать, вернется.

Кит долго расспрашивал Жанну, как там у них, но что она могла рассказать, дома только отец был, и десяти минут с ним не говорила, все тоже живы-здоровы, переживают, конечно, ждут…

С ребятами повезло. Случайно на улице встретил Янциса. Пошли на Бастионную горку, сидели на разных скамейках, но так, чтобы можно было негромко переговариваться. Условились встретиться еще раз, вечером, возле оперы. Пришел Эрик. Странно, Кит так ждал встречи с ребятами, чуть ли не снились они ему, а вышло как-то не так, немного отчужденно, что ли… Ну, как бы то ни было, договорились обо всем. Нет, это все-таки черт-те что! Им бы хлопать друг друга по плечу, хохотать: банзай, старина! привет, старый пират! — а они… договорились.

Чтобы дотянуть вечер, Кит зашел в цирк. Взял билет на галерку, оттуда можно было в любое время незаметно уйти. Под куполом кувыркались акробаты, Кит с детства таких номеров не любил, боялся, что сорвутся. Стал смотреть вниз, на партер. И увидел Элину. Даже в сердце кольнуло. Она смотрела куда-то в сторону, поэтому он и узнал ее, по профилю. По затылку человека не узнаешь, хотя ее он и по затылку узнал бы. Потом погас свет, мальчишки в униформах стали крутить перед прожекторами цветные стекла, замолк оркестр, и только барабан стучал быстро-быстро, даже быстрее сердца.

Задолго до последнего номера Кит незаметно вышел, спустился по наружной лестнице, нависавшей над тротуаром, и стал под нею. Так, чтобы видеть главный выход. Ждал долго. Наконец повалила публика. Сначала валом валила, потом поредела. Кит ждал долго, пока сторож не стал запирать двери.

У Трейманисов не спали, ждали его. Еще в прихожей Жанна радостно объявила:

— Есть пропуск. Настоящий.

На следующий день он уехал.

Друян шел медленнее обычного — не потому что болото, просто не было резону торопиться.

Жизнь подходила к той точке, где в последний раз все надо было взвесить, рассчитать. Не промахнуться.

Пока складывалось, как по писаному. Вот прокатится фронт, начнется Советская власть, и пожалуйста — шуцмана угрохал и жену свою собственную не пожалел, воевал в партизанах, вся волость знает.

С бабой, конечно, дело не простое. Кто на молоке обжегся, на воду дует. Но вот взять хотя бы ту же Катерину, чем плоха баба? Свой хутор продаст, к нему переедет. Вдова всегда вернее девки. Правда, веры другой. Будь матка жива, на стену бы полезла, а Друяну что ксендз, что пастор, что в лоб, что по лбу. Да и жить-то при большевиках придется, так что и вовсе эта религия ни к селу ни к городу. Вот только относиться к нему Катерина стала как-то иначе, то и дело поглядывает исподлобья, будто удара ждет. Из-за Броньки, что ли? Небось, с три короба люди наговорили. Боится. Дело это понятное. Покажи ему кого-нибудь, кто двоих на тот свет отправил, Друян на такого человека тоже бы с опаской поглядывал. Не теперь, конечно, а скажем, до войны. Ничего, поживут — привыкнет. Забудется.

Все, стало быть, распрекрасно. Распрекраснее некуда, едрит твою!.. Сущая чепуха остается — выжить. А фронт, вот он, гудит, как проклятый. Хреновое это дело для партизан. Армия — не шуцманы. В один день любой лес прочешут да еще и с самолетов долбанут. Не зря отряд их с места сорвался, не иначе как через фронт пробиваться надумали. Надумать легко, а вот поди пробейся. Может, и повезет кому, только немного их будет. Что до Друяна, так он в герои не лезет. Ни в живые, ни в мертвые. Он свое дело сделал. И себя растоптать не дал, и будущей власти услужил.

Нет, не вернется Друян в отряд. Пальба эта, «канонада», как пащенок говорит, все дело решила. Если раньше он колебался, то теперь — все, баста. Оттого-то и не пошел он на «Алвишки», «Алвишки» в стороне остались, ни к чему теперь Друяну со связным встречаться. Ну, а ежели потом и дознаются, что не прибыл Друян к связному, так тут объяснить все честь честью можно: не дойдя до «Алвишкей», напоролись, мол, на шуцманов или фрицев, стали те шпарить из автоматов, пащенка то есть парня этого на месте ухлопали, ну а Друяна бог помиловал, человек он бывалый, ушел болотом, на ближайшем хуторе схоронился, несколько дней отсиживался, потом уже поздно было связного искать, пришлось Красной Армии дожидаться. И Катерина все подтвердит: сначала вдвоем пришли, потом стрельбу слышала, обратно Друян один прибежал, гнались за ним, она его спрятала… Комар носу не подточит.

Остается одно решить: на ходу? либо сделать привал и тогда уж?.. Далеко идти — смысла нет, место глухое, да и ноги у Друяна не казенные. Он оглядывается…

…Друян оглянулся, приостановился даже, словно хотел сказать что-то, но, видно, раздумал, зашагал дальше.

Киту не по себе. И от болотной духоты, и от странного ощущения — будто идут они в никуда. Когда вышли от Катерины, казалось — ну, теперь-то уж ерунда, рукой подать. Но прошел час, другой, и все отодвинулось куда-то, потеряло реальность, словно Кит заснул на ходу и двигается по какой-то бессмысленной инерции. Потом пришел страх. Опять же — как если бы это было во сне, когда вокруг — ничего пугающего, а тебе все страшней и страшней. Даже оцепенение стало понемногу проходить. Кит толком не осознавал, откуда этот страх, но каким-то образом это было связано с Друяном, и в памяти ожили подозрения, ожила неприязнь к нему, углублявшаяся с каждым днем их пути, и Кит безотчетно вытащил свой маленький браунинг, опустил предохранитель. На мгновение пришла мысль, что он ведет себя глупо, но Кит отбросил эту мысль и уже не выпускал пистолет из потной ладони.

Все выше поднимается солнце, в небе ни облачка, в воздухе ни малейшего дуновения. Утром явственно доносилось гудение канонады, а сейчас — тишина. Только болото иногда вдруг чавкнет под ногами идущих, и опять тихо — мох скрадывает звук шагов.

Когда они скрылись в мелком березняке, за которым начиналось болото, Катерина медленно отошла от окна, присела на лавку, но тут же вскочила, толкнула ногой тяжелую дверь, вышла на крыльцо и вдруг замерла, потому что почудился ей какой-то звук — вроде выстрела. Но сколько она потом ни прислушивалась, а больше ничего не последовало. Хотя отчего же должно было что-то последовать? Ну да уж так представляла это себе Катерина — если дойдет у них дело до развязки, обязательно будет пальба. А что дело идет к развязке, Катерина не сомневалась. Если уж Друян собственную жену не пожалел, так этого парня пристрелить — для него раз плюнуть.

В извилистом ходе друяновских мыслей Катерина не разбиралась. Она только нутром чуяла, что есть здесь какая-то заковыка: оба как будто бы одного поля ягода, партизаны, но каждый сам по себе — парнишка этот одно, а Друян другое. И, главное, точит Друян на парня зуб. Не только с насмешкой о нем говорит — нет-нет да и проблеснет в глазах злоба. Страшная, чисто друяновская. И опять насчет какого-то связного. Видно, наплел ему что-то Друян, раз парнишка спрашивал.

Как только стала Катерина думать о парнишке, так сразу и представила его себе — с ног до головы. И усмехнулась: тоже мне, вояка!

Странная это была усмешка, чисто женская: и насмешливость в ней была, и чуток удивления, и самая малость чего-то еще. Впрочем, такая ли уж малость?..

Если малость, так отчего же парнишка этот не выходит у нее из головы? Еще вчера вечером, когда поесть она ему принесла в овин, что-то ей показалось необычным и в голосе его, и… вообще. Разглядеть его в темноте не могла, бог знает, что за птица, а надо же — в разговор пустилась. Голос, что ли, ее подкупил или уж сердце у нее так устроено? «То есть как это — сердце устроено?» — спрашивает она у самой себя и неожиданно, впервые в жизни понимает, что могла бы и разобраться — как устроено, да только сейчас не до этого. И не только сейчас. И раньше было не до этого, да, пожалуй, и впредь времени не достанет.

Тоскливо становится Катерине. Надо же так жить, чтобы до собственной души не докопаться. Не задуматься даже: чего это ради ты, такая-сякая, живешь и… вообще?