ЮСТЯ

Утром командир вызвал Спиридона и сказал:

— Каспрук просит на пару недель оставить тебя в лагере. Отдохнуть. Так что оставайся. Помогай вместе с Семкой беженцам. Видишь, сколько их привалило, калина-малина.

Спиридон первые дни честно выполнял приказ командира. Строил вместе с партизанами утепленные шалаши, присматривал за детьми… Но ему все скоро наскучило. Разве это дело для партизана! А не поискать ли в лесу другой отряд? Рассказывали, будто видели как-то человек десять в кожухах, шли стороной. Хорошо бы разыскать их! Может, у них даже связь с Москвой есть. Вот будет здорово!

Два дня Спиридон и Семка топтали снег вокруг лагеря.

Хотя бы одного человека встретили.

На третий день Спиридон пошел один — Семка напился в лесу холодной родниковой воды и захворал.

Спиридон захватил наган Семки.

Он долго бродил по лесу, далеко отошел от лагеря, с ног валился от усталости, но никакого намека на партизанскую стоянку.

Присел под калиновым кустом, чтобы отдышаться. Поднял глаза и увидел две грозди калины. У Спиридона даже слюнки потекли — калина сейчас как мед!

Сорвал одну гроздь, потянулся за другой. И вздрогнул от громкого крика: «Стой! Руки вверх!»

Недалеко от куста стоял мальчишка его возраста. Полный, как куль зерна. Нахмурил белые брови, смешно надул губы. В руках обрез.

— Ты кто такой? — спросил он баском. — Почему рвешь мою калину?

— А ты что, сажал ее? — захорохорился Спиридон. — Захотел — и рву.

— Сажал, не сажал — твое дело маленькое! Поднимай руки! Я не шучу.

Видя, что мальчишка положил палец на спусковой крючок, Спиридон неохотно поднял руки.

— А ты кто такой? — спросил Спиридон миролюбиво.

— Ты поговори мне! — крикнул мальчишка. — Слепой, что ли, не видишь? Я партизан.

Спиридон облегченно рассмеялся. Ну и насмешил! Видно, не раньше чем вчера взял в руки обрез и такого вояку из себя корчит, что куда там!

Он протянул мальчишке гроздь:

— Возьми свое добро, если жалко… Я ведь тоже партизан.

Мальчишка взял калину и тут же стал есть ягоды. Даже глаза прижмурил от удовольствия. «Ну и жадина, — подумал Спиридон. — Даже не подумал со мной поделиться. Бывают же люди…»

Мальчишка съел ягоды, вытер кулаком рот и спросил высокомерно:

— А не врешь? Из какого куреня?

«Курень? При чем тут курень?» — не понял Спиридон. Вслух сказал:

— У нас Конищук командует.

— А у нас, украинских партизан, самый главный — батько Тарас.

Ага, так вот это какие «партизаны»…

— А ты ходил на операции против немцев? — поинтересовался осторожно Спиридон.

— Нет, — признался мальчишка. — А поляков резать ходил. И евреев бить.

— А за что их бить? — еле сдержал свое возмущение Спиридон.

— Как за что? — подозрительно посмотрел на него мальчишка и опять поднял обрез. — Это же враги Украины. Евреи, москали, поляки.

— А немцы?

— Немцы?.. Немцы тоже будут врагами, если выступят против нас. А сейчас они наши друзья, потому что обещают разрешить самостоятельную Украину, как только кончится война с москалями.

У Спиридона даже в глазах потемнело от гнева.

— Ах ты, бандит проклятый!

Мальчишка вскинулся, глаза у него сузились, стали злыми, как у разъяренного вепря.

— Ага-а! — процедил он сквозь зубы. — Так вот ты какой партизан! Советский… Ну-ка, руки вверх и топай вперед! Там ты обо всем расскажешь!

«Что же делать? Что? Как выйти из этого положения?» Спиридон попробовал оглянуться. И сразу же в его спину уткнулся ствол обреза.

— Не дергайся, а то…

Спиридон шел и тоскливо смотрел на березы, застывшие в скорбном безмолвии, на беззаботного воробья, прыгающего по голой ветке…

— Стой! — вдруг приказал мордастый. — Давай-ка я тебя обыщу… Может, у тебя оружие…

Держа в правой руке обрез, он левой полез в пустой карман Спиридона…

Раздался выстрел. Мордастый громко закричал и выронил обрез. Спиридон схватил оружие… Пришел в себя в густых зарослях ежевики, он запутался в ней и упал лицом на колючки. Кожу обожгло!

Убежал!.. Вместе с радостью, что удалось спастись, пришла досада: почему не убил мордастого?

Он долго петлял, пока не попал на большую поляну. Огляделся. Чудное какое-то место… Никогда не думал, что на Волыни есть такие уголки… Песчаные холмы показывают из-под снега свои желтые плешины. Между холмами кланяются ветру кустики ивняка, обшарпанные низкорослые березки и сосны. Ветер сдувает с плешин песок, желтит снег. Настоящая пустыня, только не раскаленная солнцем, а примороженная.

В небе темнели, сгущались тучи. Вскоре они заволокли все небо. Пошел мелкий, как мука, снег. Стало еще мрачнее, еще безрадостнее в этом неуютном уголке. Правда, это к лучшему, что идет снег, — следы занесет.

У Спиридона окоченели ноги, ветер упрямо забирался в чуни, под фуфайку.

Из леса никто не выходил.

Когда над холмами поплыли серые сумерки, Спиридон встал. Куда идти? Постоял немного — нет, идти, куда-то идти, двигаться. Иначе на таком ветру и морозе превратишься в сосульку.

Он быстро пересек пустыню и спрятался в лесу. Спиридон совсем уже валился с ног от усталости, проголодался, замерз, когда до его слуха донесся слабый собачий лай. А вдруг это только послышалось?.. Нет, лает собака.

Вскоре он увидел хутор, совсем затерявшийся в лесах. Тут, наверное, и немцев-то нет — вишь, как разошелся пес. Ни в одном окне света не было. Из предосторожности Спиридон некоторое время постоял в кустах. Глядел на хаты — в которую постучать?.. Может, в эту крайнюю, маленькую?

Спиридон едва коснулся пальцем стекла, за окном послышался радостный голос:

— Ой? Это ты? Наконец!..

Спиридон попятился от окна в растерянности — кто его мог ждать на этом хуторе?

Открылась дверь, и Спиридон увидел тоненькую девочку в белой длинной сорочке.

— Ой, кто это? — голос испуганный, разочарованный.

Спиридон тихо ответил:

— Не бойся, я не бандит, я мальчик, пусти на ночь. Я так устал и замерз, что зуб на зуб не попадает.

Девочка прикрыла дверь:

— Нет, я одна… Мама сказала, чтобы я никого не пускала… Ты правда сильно замерз?

— Еще как!..

— Ну тогда входи. Нет, погоди, я только пальто накину.

— Что же ты живешь в леднике? — грубовато поинтересовался Спиридон. — Ленишься за дровами сходить? Лес же рядом.

— У нас хата такая, что тут же все выдувает, — начала оправдываться девочка. — Утром я протопила. Вечером тоже собиралась, но одной страшно идти в лес за дровами… Ты голоден?

— Как волк.

Девочка взяла ухват, застучала им в печи.

— Осторожно, — сказал Спиридон. — Ты все горшки там опрокинешь…

— А там опрокидывать нечего. Я сегодня только картошку в мундире варила.

Девочка выдвинула чугунок.

Спиридон с жадностью стал уминать картошку. Девочка, глядя на него, тоже стала есть. Он время от времени украдкой поглядывал на нее. Белое худенькое личико, поблескивают глаза.

Спиридон стеснялся девочек и никакого понятия не имел, как нужно держаться с ними. А с этой у него сразу разговор завязался. С ней как-то легко, как с мальчишкой.

Они опорожнили чугунок, девочка принесла кружку воды:

— Запей. Было бы молоко, не пожалела. Нет у нас коровы.

Она ощупью поставила чугунок на лежанку и молча полезла на печь. Повозилась там с минуту и слезла:

— Забирайся сюда, я тебе постелила. Жестковато, зато не холодно. Печка еще теплая…

Спиридон обиделся:

— Это с какой же стати меня на печь? Ложись там сама, я привыкший к холоду. Лягу вот на лавке, накроюсь фуфайкой — и ладно.

Девочка всплеснула руками:

— Даже не думай! Разве я не знаю, как гостей принимать?

Спиридон стоял возле полатей — вот положение. Ему было приятно, что девочка назвала его гостем, но на печь он все же не полезет… Она, такая худенькая, замерзнет на полатях, о он, партизан, будет греть бока на печи…

Девочка торопила его:

— Ты скоро? Я окоченею стоя. Знаешь, как из-под двери дует… Даже не думай! Пока не залезешь на печь, я не сойду с места. Я загадала — если ты будешь спать на печи, моя мама вернется…

Ну и девчонка! Спиридон что-то пробормотал о бабьих предрассудках и неохотно полез на печь. Девочка вышла из-за печи и юркнула в свою постель. Слышно было, как она ворочалась на полатях — видно, не сладко в ледяной постели.

— Ты не спишь? — услышал он тоненький голосок. — И мне не спится. Знаешь, какие сейчас ночи длинные. То, бывало, с мамой поболтаешь, пригреешься возле нее, начнешь о чем-нибудь хорошем мечтать и уснешь. А теперь… — Голосок ее задрожал. — Я иногда даже плачу ночью…