Люба приободрилась, тихо сказала:

— Может, без поросенка пропустят? Видите, какие… веселые?

Спиридон покачал головой:

— Веселые… Эти «веселые» вчера двух партизан повесили.

Часовые так увлеклись купанием, что заметили подводу, лишь когда лошадь уже взошла на мост.

Спиридон больно дернул поросенка за хвост и выпустил. Поросенок поднял визг — хоть уши затыкай. И побежал вдоль речки.

Это было так неожиданно для немцев, что они замерли с протянутыми к автоматам руками.

Еще мгновение — и, громко захохотав, они побежали за поросенком. Спиридон тоже соскочил с телеги и помчался за ними. А Вера Александровна стеганула кнутом лошадь.

Поросенок бежал зигзагами, и немцы раза два шлепнулись в жалящую осоку. Это еще больше распалило их.

Наконец, у самой воды, в камыше, рыжий схватил поросенка за ноги.

— Шпек, шпек![5] — С видом победителя поднял он поросенка над головой.

Спиридон подбежал к немцу:

— Спасибо, дяденька, что поймали! Большое вам спасибо! А то отец голову бы мне оторвал за этого заморыша…

И протянул руку к поросенку, покосившись на мост. Там было пусто, только автоматы чернели на перилах.

Рыжий обиженно заморгал глазами. И вдруг, больно ударив Спиридона по руке, загорланил:

— Век!

Спиридона точно ветром сдуло. Бежал, пока не догнал подводу.

Вера Александровна и Люба, увидев его, облегченно вздохнули.

— А мы чего только не передумали, — сказала Вера Александровна.

— Ну что вы, — Спиридон небрежно махнул рукой, — все нормально. Вот только поросенка жалко.

И он дернул вожжи.

— Но, Рябая, нам еще далеко ехать.