— Фу, — не удержался он, — лучше уж пешком, чем на этих… волах…

Ему никто не ответил, все были озабочены, готовясь в далекий поход.

Оказалось, на телеге тоже неплохо. Фыркают битюги, жалобно поскрипывают колеса, мимо проплывает темный, хмурый лес. Партизаны тихо разговаривают — вспоминают о прошлом, рассказывают друг другу партизанские истории… И ни единого слова о диверсии…

Для партизан это обычная операция, а для Спиридона все было новым и необыкновенным: и тихие разговоры, и фырканье битюгов, и зловещая тишина безлистого леса, и каждый звук, доносящийся из зарослей.

К железной дороге добрались за полночь, когда Большая Медведица стала рассыпать искристую звездную соль. Спиридона пронизывала нервная дрожь — сейчас он собственными глазами увидит, как партизаны ползком будут пробираться к путям, подкладывать мину, как взлетит подорванный паровоз… А может, и его возьмут ставить мину?

Но Конищук не стал даже слушать просьбу Спиридона, он просто взял и оставил его в густом сосняке вместе с подводой. «Взрыв ты услышишь. На первый раз и этого достаточно». Успокоил…

Спиридону не впервые ждать… Но такого, как сегодня, у него не было. В каких-нибудь трехстах метрах отсюда такие дела творятся, а он томись на телеге, слушай сонный шорох елей, считай насупленные звезды… И он не удержался, спустя час пошел по следам подрывников…

Вот они наконец совсем рядом с ним идут кучкой, едва различимые в темноте. Слышен голос Конищука, уверенный, командирский. Не то что в лагере…

— Партизан Гнатюк, идите влево на пост. Булик — вправо на пост. А мы подремлем немного. Как только услышите состав, немедленно давайте сигнал.

Спиридон обрадовался. Сашко хоть и строгий, но свой.

Как только Сашко залег неподалеку от путей, Спиридон осторожно подполз к нему. Брат вздрогнул от прикосновения, обернулся. Даже в темноте видно, как он нахмурился.

— Не сердись, Сашко. Мне там одному страшновато стало. Мало ли что?.. Это ты ничего не боишься… И тебе не так скучно будет одному.

Сашко почувствовал в словах Спиридона и лесть, и наивную ложь, но не стал его корить, только для порядка проворчал:

— Видали анархиста!.. Ну, лежи, только тихо, чтобы Конищук не услышал. Как придет время поднимать хлопцев, чтобы и духу твоего здесь не было.

Сашко недавно вернулся из Торчина. Уже в который раз он рассказывал Спиридону, как мать соскучилась по нему. А Павел Осипович и Вера Александровна скоро, наверно, переберутся в лес — оставаться на старом месте опасно, гестаповец Фалленшус взял их на заметку.

Спиридон смотрит на похудевшее лицо брата — один нос торчит, и его охватывает нежность. Он прижимается к Сашку головой.

— Ты что? — оборачивается тот. — Дремаешь? Поспи чуток. Я спать не хочу.

Тишина… Тишину время от времени пробивают капли, срывающиеся с деревьев. Спиридон встряхивает головой, поглядывает на брата: «Говорил: „Спать не хочу“, — а сам носом окуней ловит…» Ничего, он, Спиридон, покараулит…

Но на Спиридона незаметно надвинулась ночь, тихая и глубокая. Она прижала его к земле, голова сделалась тяжелой… Бух! Что это? Нет, так не пойдет. Спиридон стал вглядываться в темноту. Это что за кустик? Совсем маленький. Подполз — крапива. А что, если?.. Спиридон лег возле кустика, подпер голову руками. Голова все больше и больше тяжелела, но теперь его это уже не пугало.

Пыхтенье паровоза он услышал после пятой «встречи» с крапивой. Куда девался сон!.. Быстро подполз к Сашку, толкнул его…

— Ложись, — приказал Конищук. — Калина-малина, дадим им прикурить!

В сосняке глотнули из фляжки спирта. За удачную диверсию.

— За упокой фрицев! — весело басил Микола Булик. — Мы же не басурмане, мы же христиане.

Уже когда рассвело, Булик, дремавший на телеге, как все, посмотрел на Спиридона и захохотал.

— Хлопцы, взгляните на нашего курьера! Ты часом не искал мед, пока мы мину подкладывали?

— Это я в крапиву угодил нечаянно, — признался Спиридон.

— С такой бы вывеской да в Маневичи. Вся бы полиция разбежалась.

Спиридон тоже смеется, хоть и ноет лицо. Зато ему весело.