Входит А р к а д и й. На нем потертый брезентовый плащ. За спиной котомка.

А р к а д и й. Здравствуй, дедушка!

С т а р и к. Здравствуй! Кто ты есть за человек и куда путь-дорогу в ночную пору держишь?

А р к а д и й (в тон ему). Есть я, дедушка, солдат-красноармеец, вышедший в бессрочный после службы, а иду я искать счастья-работы.

С т а р и к. Коли так, садись к моему костру — гостем будешь. (Отложил берданку, поковырял щепкой в котелке, висящем над огнем.) Сейчас картошка поспеет, повечеряем. (Достал из шалаша припасы, расстелил тряпицу.) Вот хлеб. Вот сало. Чай в чайнике. Только сахара нет.

А р к а д и й. И у меня нет. (Порылся в котомке.) Два пирожка черствых — весь мой припас.

С т а р и к. Небогато.

А р к а д и й. Всю наличность на железнодорожный билет истратил. Было заработано в городе Симферополе двенадцать рублей и сорок копеек. Высыпал я их на стол кассиру и говорю: «Дайте мне, товарищ, билет, докуда этих денег хватит». Посмотрел он на меня странным взглядом, порылся в своих книгах… «Ежели, говорит, сюда гривенник прибавить, то как раз до Баку без плацкарты хватит, а ежели отнять полтинник, то с плацкартой до Харькова». Ну, я на плацкарту и польстился. Купил в Харькове на вокзале пирожков, закинул котомку за спину и зашагал на ночь глядя незнакомой дорогой.

С т а р и к (разливает чай). Ты на Донбасс иди, на шахты. По дороге прокормиться нетрудно, сейчас в каждом селе рабочие руки — золото. В аккурат до холодов дойдешь. Там, под землей, работа денежная.

А р к а д и й. За деньгами я, дедушка, не гонюсь, работал и на земле, и под землей, и в поле, и в заводе. Побывал в разных краях. Работа везде есть, и люди везде есть хорошие, а покою моей душе нигде нет. Застучит машина, а мне мерещится — пулеметы строчат… Зацокают лошадиные подковы, блеснут косы в руках у косарей, а мне чудится — разворачиваются к бою эскадроны… И пускаю я коня в галоп, и рву я шашку из ножен… А шашки-то на боку нет, и коня нет. Мираж. А по ночам снятся боевые товарищи, солдатский строй, голос трубы на рассвете, четкие слова военной команды. Просыпаюсь — вроде никого не убил, а душа болит.

С т а р и к. С виду не такой уж ты старый вояка. Сколько лет прослужил?

А р к а д и й. Неполных пять.

С т а р и к. Я на японской полгода был — хватило. (Придвигает Голикову котелок с картошкой.) Ты вот что: ты не держи на сердце, ты высказывай, сынок, высказывай. Видениям, как недугу, выход нужен.

А р к а д и й (окончил есть, собрал хлебные крошки, бросил в рот). Спасибо, дедушка. (Расстелил плащ, вынул из полевой сумки излохмаченную пачку бумаги, часть отложил на землю, прижал камнем, чтобы не унес ветер, другую пристроил на полевой сумке, пишет, полулежа у костра.)

С т а р и к (присел рядом на корточки, взял отложенные в сторону листы, поднес к огню, читает по слогам). «В дни по-ра-же-ний и по-бед. Ро-ман». Пишешь?

А р к а д и й. Пишу, дедушка.

С т а р и к. Ну что ж, пиши, если дуже грамотный. Ничего. Писать тоже можно. Слово облегчает душу. (Вздохнул, перекрестился.) О, господи…

Пауза.

Аркадий пишет. Старик тихо молится, сидя с другой стороны костра.

Издали доносится свист.

(Прислушался.) Опять эти…

А р к а д и й. Кто?

С т а р и к. Беспризорники. Каждый вечер повадились. Когда двое-трое заявятся, а когда целая дюжина. Придут, сядут у костра и прямо на моих глазах кавуны жрут. Жрут, понимаешь, да еще скалятся. Что ты с ними будешь делать? Безотцовщина. Стрелять? Так ведь убить можно. Грех это — из-за кавуна человека жизни лишать, хоть он и коммунистический.

А р к а д и й. Кто коммунистический?

С т а р и к. Та кавун же. Коммуна тут у нас образовалась, сынок. Между прочим, неплохие кавуны растим. Только до наших коммунистических кавунов дуже много индивидуальных охотников.

Свист ближе.

Пальнуть, что ли, для острастки? (Щелкнул затвором берданки.)

А р к а д и й. Погоди, дедушка, не порть боеприпасы. Я сам с ними поговорю.

С т а р и к. Не сладить тебе с ними, сынок. У них один — ну чистый лошак. На руках ходит. Бердан у меня отнял, поставил себе на нос, кричит: «Балансе! Балансе!» Он кричит, а другие в это время кавуны жрут. А то возьмет два здоровенных, по полпуда, и вот жонглировает, жонглировает… Хоть бы уронил. Нет, не уронит! Здоровенный, чертяка, а совести бог не дал.

А р к а д и й. Залезай в шалаш, сиди тихо.

С т а р и к. Ты хоть бердан мой возьми. Малолетние они, малолетние, а на дороге по ночам часто слыхать: «Караул, грабят!» Не ровен час…

А р к а д и й. Не дрейфь, дедушка. Бердан при себе оставь. У меня пострашней орудие есть. (Похлопал себя по карману.)

С т а р и к. Пушка?

А р к а д и й. Самопал.

С т а р и к. Ну, тогда другое дело. (Полез в шалаш.)

Голиков убрал в полевую сумку рукопись, вынул из кармана трубку, усмехаясь, набивает табаком. Входят С е в к а и М и т ь к а. На обоих, как листья на капустных кочанах, в несколько слоев надеты одинаковые синие рубашки.

С е в к а. Здорово, дедка!

А р к а д и й. Здорово, здорово, соколы!

С е в к а. Тю-у! Так это ж не дедка… (Сел на корточки против Голикова, с веселым нахальством разглядывает его.) Ты кто, дяденька? Новый сторож?

А р к а д и й. Сперва вы мне ответьте, соколы: из какого это вы детского дома удули и зачем казенные рубашечки свои и чужие потырили?

С е в к а. А отчего это ты так решил, дяденька, что потырили?

А р к а д и й. Рубашечки синенькие и по-казенному шиты белыми нитками.

С е в к а. Верно башкой сообразил. Детдомовский?

А р к а д и й. Я не детдомовский, я красноармейский. Но вашего брата повидал немало. И вот вам мой приказ: чтоб с этого часа на бахчи ни ногой!

М и т ь к а (подносит к самому лицу Голикова увесистый кулак). А вот это видал, командир?

А р к а д и й (разглядывает кулак с уважением). Хорош! А в ладошке у тебя ничего не зажато? (Берет Митьку за руку, разжимает кулак.)

М и т ь к а (вскрикивает от боли, вырывает руку). Пусти! Черт! Пусти! (Отскакивает в сторону, достает из кармана нож.)

А р к а д и й (строго). А вот это уж лишнее, сокол. Брось! Ну, кому говорят. Брось!

М и т ь к а (размахивая ножом, пятится от Голикова). Севка, зови огольцов!

Севка засовывает в рот два пальца, свистит.

А р к а д и й (отбирает у Митьки нож, Севке). Ой, не свисти, сокол, не зови огольцов, плохо будет. Если уж я свистну, сейчас на помощь прискачет целый кавалерийский отряд. Кони как огонь, сабли как золотые, все винтовки на пять патронов заряжены, а пулеметы на двести пятьдесят.

С е в к а. Может, и пушки будут?

А р к а д и й. Нет, пушки не потребуются. Снаряды арбузы на бахче попортят.

С е в к а. Во заливает!

А р к а д и й. Я заливаю? А ну гляди… (Закатывает не спеша рукава, манипулирует руками, показывая, что ладони у него пусты, протягивает руки вверх, к усыпанному яркими звездами небу, и вдруг в руке у него оказывается пятиконечная красноармейская звездочка.)

С е в к а (восторженным шепотом). Фокусник…

А р к а д и й (Митьке, который стоит к нему поближе). Подойди. Иди, иди, не бойся.

Митька с опаской подходит. Голиков снимает с его головы кепку, прикалывает к ней звездочку, надевает кепку обратно ему на голову.

С е в к а. А мне?

Манипуляции руками повторяются. Аркадий «достает с неба» вторую пятиконечную звездочку, прикалывает ее к кепке, которую с готовностью протягивает ему Севка.

Ей-богу, фокусник! Люзионист!

А р к а д и й. Какой же я фокусник, соколы? Я демобилизованный солдат-красноармеец.

С е в к а. Как же ты звездочки с неба достаешь, если ты не фокусник?

А р к а д и й. Прослужи в Красной Армии с мое — и ты научишься. Думаешь, небо просто так, для красоты звездочками утыкано? Нет, брат, каждая эта звездочка — с шапки убитого в бою красноармейца.

М и т ь к а. Сказки.

А р к а д и й. Понимай как можешь. Для тебя сказки, а для меня самая святая правда… (Набивает трубку табаком, раскуривает.)

С е в к а. Ну же, ну, рассказывай!

А р к а д и й. Было это в огневом девятнадцатом году…

Из шалаша высовывается С т а р и к, слушает. По мере рассказа Аркадия он будет высовываться все больше и к концу его окажется на траве у костра рядом с ребятами.