— Может, кто–то и видел, — произнёс новый голос. В дверях своей каюты появился преподобный Фрэнсис Гейл. Капеллан был бос и одет лишь в замызганные рубаху и штаны. Даже с расстояния в несколько ярдов от него разило спиртным, однако речь была достаточно трезвой, а холодные глаза — ясными.

Певерелл фыркнул. Он тоже осознал силу своей позиции и вернулся к привычному высокомерию.

— Вы, Гейл? Наверное, вы были не в себе, как обычно. — Он устремил на меня недобрый взгляд. — Капитан, я просто пытался наставлять мальца в древних истинах римской католической церкви. Он любознательный ребёнок и быстро учится. Почти так же быстро, как набрасывается на офицера.

Андреварта горестно покачал головой, но в такой манере, что я заподозрил существование некой полуправды в истории казначея. Гейл, однако, продолжал смотреть на Певерелла с нескрываемым презрением.

— Кто знает, что я видел, когда все остальные смотрели в другую сторону? — произнес он ровным до жути голосом. — Вот ведь что происходит в беседах с моими друзьями бутылками. Я могу проспать весь шторм, а потом проснуться и бродить по палубам, когда все вокруг дремлют. — Он шагнул ближе. — Кто знает, сколько раз я мог быть свидетелем того, как вы предаётесь содомии с мальчишкой, Певерелл, когда вы полагали, что я слишком пьян?

Я взглянул на лица Финеаса Маска и Джеймса Вивиана, мертвенно–бледные в танцующем свете фонарей. Все в этом кругу унижений и обвинений выглядели угрюмо, каждый страшился, что столь отвратительный и интимный акт будет вынесен на всеобщее обозрение.

— Вы лжёте… — лицо Певерелла превратилось в маску ужаса.

— Ах, казначей, казначей… — заговорил Гейл, придвигаясь ближе. — Предпочтёт ли хотя бы один суд на земле ваше слово моему? Кто осмелится подумать, будто Божий человек станет лгать под присягой и заявлять, что стал свидетелем того, чего он на деле никогда не видел? И я к тому же состою в крепчайшей дружбе с личным духовником короля. Знаете ли вы хоть одного такого судью, коллегию присяжных или трибунал, казначей?

— Верно ли я понял вас, преподобный Гейл? — перебил его я. При всей неловкости ситуации мне были ясны намерения капеллана. — Вы заявляете, что видели, как казначей мистер Певерелл и юнга Андреварта совершали акт, прямо противоречащий тридцать второй статье Дисциплинарного устава? Статье, предписывающей обязательную смерть в наказание за столь гнусный грех? И вы уверены в том, что видели, преподобный, и готовы повторить свои слова под присягой?

— Кто скажет, что я видел и чего не видел, капитан? — пожал плечами Гейл. — Мои воспоминания приходят и уходят в последнее время. — Тут его лицо посуровело, и он обернулся к Певереллу. — Но будьте уверены в одном. Если этот червь выдвинет какие–либо обвинения против мальчика, — казначей съёжился под его пристальным взглядом, — мои показания на трибунале будут ясны, как божий день.

— Беззаконие… — Певерелл едва мог говорить. — Ты служишь дьяволу, а не Богу. У меня есть друзья, и я отомщу тебе, грязный пропойца.

— Никому и ничему вы не отомстите, Стаффорд Певерелл, — свирепо проговорил Гейл. — В старые времена церковь давала убежище тем, кто нуждался в нём, священный гнев Господень защищал их от преследователей. Так же поступаю и я. С согласия лейтенанта Вивиана я принимаю мальчишку к себе на службу. — Вивиан кивнул. — По всем законам теперь он служит мне, а значит, и милорду архиепископу, и Господу Всемогущему. Запомните, Певерелл. Моя шпага двенадцать лет не пробовала крови, но если вы окажетесь рядом с этим парнишкой, находящимся отныне под моей защитой, чтобы обратить его в католичество или с любой другой целью, я насажу вас на неё, как и подобает поступать с таким перезрелым боровом, как вы.

Лицо казначея исказилось так, что на шее и лбу запульсировали вены. Секунду он стоял, разрываясь между страхом и гневом. Затем резко развернулся и скрылся в своей каюте. Андреварта растерянно поглядывал то на Джеймса Вивиана, то на преподобного Гейла. Капеллан кивнул в сторону лейтенанта, и мальчик подошёл к привычному для него хозяину, который прикоснулся рукой к шляпе и вернулся к своим обязанностям на шканцах. Боцман Ап, убедившись, что убийство и подобные беспорядки на корабле остановлены, в свою очередь притронулся костяшками пальцев ко лбу и покинул рулевой пост.

Я начал было благодарить Фрэнсиса Гейла, но тот вскинул руку.

— Простите меня, капитан. Я должен вернуться к прерванной беседе, а эта бутылка оказалась особенно красноречивой.

Он направился к своей каюте, и я воззвал ему вслед:

— Мы ещё поговорим, пастор! Вы не сможете избегать меня в течение всего плавания!

— Ох, мой дорогой капитан, — сказал он, — вы будете удивлены тем, как долго я способен уклоняться.