Когда Екатерина взошла на престол, то вместо безоглядной русской поддержки времен Петра III Фридрих столкнулся с подчеркнуто недоброжелательным русским нейтралитетом. Этот леденящий прусскую душу нейтралитет было то единственное, что Екатерина сочла возможным предложить королю, но и этот жест показался ему подарком судьбы.
Сам Фридрих, кажется, ожидал гораздо худшего. Узнав о воцарении Екатерины, король так перепугался, что приказал ночью тайно перевезти государственную казну из Берлина в Магдебург на случай, если придется бежать.
Екатерина хотела быть не немкой на русском престоле, а истинно российской императрицей. Немецкое происхождение, как считала она сама, ей только мешало. Определенная мнительность – как бы вдруг кому-нибудь не показалось, что она защищает не национальные российские, а чьи-то иностранные, особенно прусские, интересы, – была присуща ей довольно долго.
Узнав, что ее родной брат собирается посетить Россию, она с неудовольствием заметила: «Зачем? В России и без него немцев предостаточно». Раздражение вызвал, естественно, не факт приезда в Российскую империю еще одного немца – одним больше, одним меньше, какая разница! – а то, что именно этот немец мог лишний раз напомнить окружающим о родословной императрицы или, того хуже, посеять подозрение, что государыня протежирует своей родне.
С иронией Екатерина смогла говорить по поводу своих комплексов лишь много позже, когда уже давно и прочно сидела на русском троне. Однажды, когда ей делали обычное тогда в медицинской практике кровопускание, императрица пошутила: «Ну вот, теперь все дела пойдут намного лучше, последнюю немецкую кровь выпустили!»
Ироничная шутка била дуплетом, поскольку в одинаковой степени относилась и к тем русским, которые полагали, будто все беды на Руси от иностранцев, и к самой Екатерине, к ее настойчивым попыткам обрусеть.
Екатерина хотела нравиться всем, причем особенно старалась завоевать дружбу тех, кто ее не любил. Эту позицию она занимала не только на пути к трону, но упорно отстаивала и позже:
Боже избави… играть печальную роль вождя партии… напротив, следует постоянно стараться приобрести расположение всех подданных…
Хитроумие Ришелье и изобретательность Мольера
Нового сильного игрока на русской политической сцене, жену Петра III, попытались немедленно использовать в своих интересах представители многих европейских держав. Удачливее всех оказался посланник Великобритании Хэнбери-Уильямс, он, в отличие от Фридриха, сразу же оценил большой потенциал Екатерины.
В одной из своих депеш английский посол отмечает, что с момента своего приезда в Россию немка «всеми возможными для себя способами старалась завоевать любовь народа». В другом послании, описывая беседу с Екатериной, он говорит, что ее блестящий ум можно сравнить одновременно с гением кардинала Ришелье и Мольера.
Сочетание столь разнородных фигур в характеристике поначалу смущает, однако, если вдуматься, Екатерина действительно умела в зависимости от обстоятельств проявлять и хитроумие Ришелье, и творческую изобретательность Мольера. До переворота ей больше помогало первое качество, а после переворота она не раз блестяще демонстрировала второе.
Именно из английского источника черпает Екатерина советы и немалые средства, направляемые на установление необходимых связей с всесильными гвардейцами. В апреле 1756 года она пишет своему английскому другу:
Чем я только не обязана провидению, которое послало вас сюда, словно ангела-хранителя, и соединило меня с вами узами дружбы? Вот увидите, если я когда-нибудь и буду носить корону, то этим я частично буду обязана вашим советам.
А летом того же года подробно излагает иностранному дипломату свой план действий на случай внезапной смерти императрицы Елизаветы.
Хотя участие англичан в заговоре – факт известный, ни один русский историк не ставит им этого в упрек: настолько очевидно, что в перевороте больше всех была заинтересована не Англия, а сама Россия.
Устранение от власти Петра III объективно отвечало русским национальным интересам.
Уроки французского
Едва ли не главными учителями Екатерины стали французы, в первую очередь Вольтер и Дидро, однако к «урокам французского» императрица подходила достаточно критически, слушала наставников внимательно, а вот воплощать их рекомендации в жизнь не спешила.
Хотя Дидро, например, очень подробно, как рецептуру лекарства, прописывал российской государыне, что и как делать, касаясь при этом не только общих вопросов государственного строительства, но и самых мелких деталей. Среди его записок Екатерине можно найти советы о том, как воспитывать подкидышей или, например, как преподавать молодым девицам анатомию.
Граф Сегюр так передает рассказ Екатерины о ее встречах с Дидро:
Я долго с ним беседовала, но более из любопытства, чем с пользою. Если бы я ему поверила, то пришлось бы преобразовать всю мою империю, уничтожить законодательство, правительство, политику, финансы и заменить их несбыточными мечтами.
Екатерина уважала Дидро, но, когда тот с горечью посетовал, что императрица не желает на практике применять его политологические разработки, она резонно заметила, что француз имеет дело с бумагой, а сама государыня с гораздо более тонкой и чувствительной материей – с человеком. Екатерина вспоминает:
…После этого я ему показалась жалка, а ум мой узким и обыкновенным. Он стал говорить со мною только о литературе, и политика была изгнана из наших бесед.
Поистине забавная история произошла с модным в те времена французским писателем Мерсье де ла Ривьером, издавшим сочинение «О естественном и существенном порядке политических обществ». Екатерина пригласила писателя в Россию и обещала ему солидное вознаграждение. Рандеву писателю императрица назначила в Москве, куда собиралась прибыть из Петербурга.
Вот что пишет о дальнейшем сама Екатерина:
Господин де ла Ривиер недолго собирался и по приезде своем немедленно нанял три смежных дома, тотчас же переделал их совершенно и из парадных покоев поделал приемные залы, а из прочих – комнаты для присутствия.
Философ вообразил себе, что я призвала его в помощь мне для управления империею и для того, чтобы он сообщил нам свои познания и извлек нас из тьмы невежества. Он над всеми этими комнатами прибил надписи пребольшими буквами: Департамент внутренних дел, Департамент торговли, Департамент юстиции, Департамент финансов, Отделение для сбора податей и пр. Вместе с тем он приглашал многих из жителей столицы, русских и иноземцев, которых ему представили как людей сведущих, явиться к нему для занятия различных должностей соответственно их способностям. Все это наделало шуму в Москве…
Между тем я приехала и прекратила эту комедию. Я вывела законодателя из заблуждения. Несколько раз поговорила я с ним о его сочинении, и рассуждения его, признаюсь, мне понравились, потому что он был неглуп, но только честолюбие помутило его разум. Я как следует заплатила за все его издержки, и мы расстались довольные друг другом. Он оставил намерение быть первым министром и уехал довольный как писатель…
О том же случае Екатерина рассказала и Вольтеру:
Г. де ла Ривиер приехал к нам законодателем. Он полагал, что мы ходим на четвереньках, и был так любезен, что потрудился приехать к нам из Мартиники, чтобы учить нас ходить на двух ногах.
Приходилось Екатерине сталкиваться и с более радикальными предложениями. Известный своею страстью к приключениям французский писатель Бернарден де Сен-Пьер, вдохновленный появлением столь просвещенной императрицы, приехал к ней с предложением провести на российской земле социально-политический эксперимент – основать где-нибудь в степях «Республику свободных общин», нечто вроде фаланстеров Шарля Фурье. Екатерина, однако, не захотела с ним разговаривать, сочтя подобные предложения полным бредом.