В том числе к Екатерине и Вольтеру.

В польских делах Екатерине досталось, пожалуй, самое трудное наследство, если говорить о внешней политике. С одной стороны, как и любой из русских монархов, Екатерина должна была определиться в отношении той исторической задачи, что традиционно ставила перед собой Россия, – добиться воссоединения с Западной Русью. Либо, по крайней мере, обеспечить в Польше защиту интересов православных.

С другой стороны, Польша издавна играла в Европе роль некой буферной зоны, где постоянно сталкивались интересы различных европейских держав. Потеря контроля над событиями в этой зоне грозила уже не региональными, а значительно более масштабными проблемами.

Между тем претензий к полякам накопилось в Петербурге много. Варшава упорно не желала, например, признавать за русскими царями императорский титул, из-за чего официальных дипломатических отношений между двумя государствами не было. Россия поддерживала отношения с польским королем лишь как с саксонским курфюрстом. Православие в Польше постоянно притеснялось, верующих силой загоняли в католичество, что противоречило, в частности, условиям Вечного мира, заключенного сторонами еще в 1686 году. К этому добавлялась пограничная проблема, владения не были должным образом разграничены, что давало немало поводов для взаимных претензий.

Первой попыткой решить в выгодном для России плане польские дела стала борьба за возведение на варшавский престол «своего человека». В жестком противостоянии с Францией это удалось сделать – на трон сел один из фаворитов Екатерины граф Станислав Понятовский.

В своем тогдашнем письме к Панину Екатерина предельно откровенна: «Поздравляю Вас с королем, которого мы делали». Успех, однако, оказался относительным. И при карманном короле в Польше, с точки зрения России, не было необходимого порядка, способного надежно оградить интересы православия. Не решала коронация Понятовского и главной исторической задачи – воссоединения исконно русских земель.

Так что не удивительно, почему в Петербурге с интересом восприняли предложение Фридриха II принципиально иначе взглянуть на польскую проблему. Хватит рассуждать о Польше как о буферной зоне, заявил король, польские земли – это пирог, который можно легко поделить между Австрией, Пруссией и Россией. Идея на самом деле была не новой: поделить польские земли пруссаки предлагали еще Петру I, но тот на сговор не пошел. Екатерина согласилась.

Польский пирог партнеры делили трижды, словно на рынке торгуясь между собой, тасуя, как карты, города и поселки. Себя не обделили, обделили поляков. Русские спустя века возвратили себе почти все, что когда-то им принадлежало, но, как верно отмечают историки, при этом Екатерина открыла ящик Пандоры: раздел Польши укрепил Пруссию.

Не обошлось и без моральных издержек. Воссоединение с Западной Русью являлось (в понимании русских) делом нужным и справедливым. А вот способ достижения этой цели – циничный раздел Польши – даже русские в большинстве своем признавали нечистоплотным. К тому же в ходе торга Екатерине пришлось многим поступиться. Часть Западной Руси (Галиция) отошла к немцам.

Говорят, что после первого раздела Екатерина по этому поводу очень сокрушалась и даже плакала, но затем успокоилась и не слишком настаивала на возвращении России этих территорий ни при втором, ни при третьем разделе.

Раздел «польского пирога» следует по справедливости считать внешнеполитическим успехом Фридриха II. Он воплотил в жизнь идею своих предков, добившись превращения разрозненных немецких земель в великую державу, раскинувшуюся от Эльбы до Немана. Франция, не участвовавшая в разделе, предостерегала русских дипломатов, что Россия еще пожалеет об усилении пруссаков. Не без тревоги думали об этом и в Петербурге, но желание самым простым, как казалось тогда, способом решить старую польскую проблему возобладало.

Доля России при дележе оказалась не самой крупной: по населению она занимала среднее место, а по доходности – последнее. К тому же доставшийся русским кусок пирога оказался крепко переперченным. В течение 70 лет, прошедших после третьего раздела, России пришлось трижды (1812, 1830–1831 и 1863 гг.) подавлять восстания своих новых подданных.

Гордые поляки никак не хотели смириться с распространенным тогда в Европе мнением, что их государство нежизнеспособно.

Единственным европейским политиком, проявившим полное равнодушие к разделу Польши, оказался ее король – Станислав Понятовский.

В результате раздела Польши Россия получила немалое число подданных-католиков. Среди действовавших на территории Белоруссии монашеских орденов находились и иезуиты. Власть, как светская, так и церковная, должна была срочно определить свое отношение к самому известному католическому ордену.

Иезуитов в России не жаловали издавна, а само слово «иезуит» в русском языке имеет ярко выраженный негативный оттенок: так обычно называют человека не просто хитроумного, но коварного и циничного. Обстоятельно объяснить, с чем это связано, современный русский обыватель, пожалуй, не сможет. Как правило, он не слышал об испанце Игнатии Лойоле, о борьбе иезуитов с Реформацией, о стремительном взлете, падении и новом возвышении ордена.

Современный Российский энциклопедический словарь любознательному человеку поможет немного. Он лишь скупо информирует, что орден иезуитов основан в 1534 году, а в 1719 году по указу Петра I из России изгнан. Затем словарь, благополучно перепрыгнув через столетие, сразу же сообщает, что в 1801 году «официально признано их [иезуитов] существование, однако в 1820-м Александр I запретил их деятельность».

Понять из этой информации, почему Петр иезуитов «изгнал», кто их позже в России «признал», а затем отчего Александр I снова «запретил» орден, совершенно невозможно.

Впрочем, о том, чем руководствовался в своем решении Петр, речь в книге уже шла. Ему не понравилась дружба иезуитов с Василием Голицыным, фаворитом Софьи. Логика царя в данном случае была предельно простой: друг моего врага – мой враг. Поэтому он и пошел навстречу просьбе патриарха Иоакима «избавить Русскую землю от иезуитов».

Решение государя не имело ничего общего с религией, если не считать того, что иезуиты показались реформатору столь же бесполезными, как и любые другие монахи. Если бы орден иезуитов на тот момент обладал эксклюзивным правом на производство, скажем, двигателя внутреннего сгорания, то можно не сомневаться, что сметливый Петр занял бы совершенно иную позицию.

Дореволюционный российский словарь в отличие от современного, наоборот, многоречив и эмоционален. Он буквально кипит нескрываемым и ничем не сдерживаемым гневом:

Приведенный выше текст – довольно типичный для того времени образчик монархического консервативно-православного менталитета – поясняет, почему слово «иезуит» получило в русском языке столь негативный оттенок.

Замечу, что сами иезуиты «революционерами» себя никогда не ощущали. Жозеф де Местр, посланник Сардинского королевства в Санкт-Петербурге, не без обиды сетуя Александру I на то, что власть начала притеснять орден, в 1815 году писал: