Тому же Пестелю принадлежала идея с помощью революционного жандарма насильно слить воедино не только различные сословия, но и все национальности: «Все различные племена, составляющие Российское государство, признаются русскими и, слагая свои различные названия, составляют один народ русский».
В таком случае, считал декабрист, Россия будет иметь желанный вид «Единородства, Единообразия и Единомыслия».
Наконец, сам Пестель считал, что установление конституционного режима в России станет возможным только тогда, когда воспоминание о царизме изгладится из народной памяти полностью. А это, как легко догадаться, немалый срок. Некоторые не без оснований называют Пестеля русским Робеспьером.
Ближайший последователь декабристов Герцен подметил, что Пестель стал в России «социалистом прежде, чем появился социализм». В результате «Русская правда» осталась лишь личным проектом полковника Пестеля, так и не став программным документом декабристов, о чем сожалели в своих книгах и диссертациях многие советские историки.
Экстремальный, почти сталинский по духу, вариант Пестеля для подавляющего большинства аристократических заговорщиков, настроенных на возвышенный лад, готовых к самопожертвованию, а не к террору, был настолько же неприемлем, насколько неуместен разговор о каннибализме в кругу изысканных гурманов.
Другое дело, что на пестелевскую тропу декабристов легко могла толкнуть сама логика революционной борьбы. В чем-то полковник Пестель смотрел на жизнь и политику куда более трезво, чем его романтические соратники. Он твердо знал, что белые офицерские перчатки в ходе революционной борьбы придется замарать.
Один из лидеров Северного общества поэт Кондратий Рылеев открыто называл полковника «хитрым честолюбцем». За этими словами легко прочитывается как человеческая, так и политическая несовместимость лидеров декабристов. На идеи, изложенные в «Русской правде», Рылеев отвечал «южанину» Пестелю:
…удобнейшим для России кажется областное правление Северо-Американской республики при императоре, которого власть не должна много превосходить власти президента Штатов.
Неприемлемый для большинства декабристов характер полковника и его чрезмерный политический радикализм привели к тому, что к моменту восстания «директор» Южного общества был отстранен от руководства, а во главе организации встал Сергей Муравьев-Апостол, во многом антипод Пестеля.
Если, наконец, иметь в виду проработку конкретных экономических вопросов, своего рода «технологий» для решения важнейших российских проблем, то этот процесс был декабристами едва начат и находился на периферии интересов тайных обществ, считавших подобные темы второстепенными.
Ключевский, особо обращая на это внимание, справедливо замечает:
Как сотрудники Александра, так и люди 14 декабря, односторонне увлеченные идеей личной и общественной свободы, совсем не понимали экономических отношений, которые служат почвой для политического порядка. Эта односторонность тех и других… особенно резко выразилась в вопросе о крепостном праве; как правительство Александра, так и декабристы были в большой уверенности, что стоит дать крестьянам личную свободу, чтобы обеспечить их благоденствие; о материальном их положении, об отношении их к земле, об обеспечении их труда они и не думали…
В этом смысле русские масоны еще екатерининской эпохи заглядывали в будущее дальше декабристов. Масоны, правда, не нашли ответов на вопросы, но они хотя бы лучше декабристов видели проблему, понимали, что сама по себе свобода не накормит бывшего крепостного.
Итак, ни в нравственной области, ни в плане политической или экономической теории декабристы не совершили серьезного прорыва вперед. Зато они стали первыми практиками. Пусть еще и не профессиональными революционерами (те появятся несколько позже), а «любителями», но все-таки уже людьми революционного дела.
Переиначивая Радищева, можно сказать, что горько сокрушались об увиденном «окрест себя» на Руси уже многие, но именно декабристы первыми преодолели сомнения. Именно им впервые в русской истории пришлось решать тяжкий вопрос о соотношении цели и средств в революционной борьбе за общественное благо.
Сравнивая характер поколения декабристов с характером образованных людей екатерининской эпохи, Ключевский замечает: «Отцы были вольнодумцами, дети были свободомыслящие дельцы». И тут же выдвигает любопытную версию, утверждая, что отечественные революционные «дельцы» сформировались главным образом благодаря иностранному гувернеру.
Для большей части нынешних российских граждан, воспитанных на тяжеловесной советской историографии и привыкших к тому, что история меняет свой курс лишь в ходе ожесточенной классовой борьбы, «легкомысленная» версия о том, что иностранный гувернер мог стать главным фактором политической нестабильности в России, представляется, конечно, странной. Тем не менее, на мой взгляд, умозаключения Ключевского убедительны и уж в любом случае интересны.
Следует, правда, сразу же оговориться. Русский делец-декабрист, хотя и создан при непосредственном участии иностранцев, оказался явлением исключительно национальным. Уже в который раз мы встречаемся с этим феноменом – неизбежной мутацией, которой подвергается (на беду или на благо) практически любая заграничная идея на русской почве, обладающей своим особым и очень сильным «биополем».
К тому же на этот раз свою роль сыграла не только национальная почва, где вырос русский делец, но и то, что появился он на свет божий не сразу, а был вылеплен несколькими поколениями иностранных учителей, исповедовавших порой диаметрально противоположные взгляды.
Первые иностранные гувернеры, появившиеся в российских дворянских семьях в середине XVIII века, были не многим образованнее своих русских учеников. Бывшие слуги, отставные солдаты и парикмахеры, оказавшиеся дома не у дел и подавшиеся за границу на заработки в качестве гувернеров, могли лишь кое-как обучать языку, да и только.
Но уже скоро им на смену приезжает совершенно другой тип учителя – гувернер-вольнодумец. Конечно, не каждому из молодых русских дворян, как Александру I, достался свой Лагарп, если иметь в виду уровень образования воспитателя, но почти каждому достался свой будущий якобинец.
Следующая волна гувернеров – французские эмигранты, бежавшие от революции, которые, как пишет Ключевский:
…с ужасом увидели успех религиозного и политического рационализма в русском образованном обществе. Тогда начинается смена воспитателей русской дворянской молодежи. На место гувернера-вольнодумца становится аббат-консерватор и католик… Католическое, именно иезуитское, влияние и становится теперь на смену вольтерьянства.
О значительной, хотя и кратковременной роли иезуитского образования в русской истории уже говорилось, поэтому сразу же привожу вывод историка, обнаружившего среди осужденных по делу 14 декабря немалое число лиц, обучавшихся у иезуитов, в частности выпускников элитарного пансиона аббата Николя в Петербурге:
Кажется, католическое иезуитское влияние, встретившись в этих молодых [людях] с вольтерьянскими преданиями отцов, смягчило в них и католическую нетерпимость, и холодный философский рационализм; благодаря этому влиянию сделалось возможным слияние обоих влияний, а из этого слияния вышло теплое патриотическое чувство, т. е. нечто такое, чего не ожидали воспитатели.
Подполковник Сергей Муравьев-Апостол, сменивший Пестеля во главе Южного общества, до 13 лет не знал русского языка, поскольку обучался в Париже в пансионе Гикса, а уже через два года воевал с французами. Это о таких, как он, известный русский писатель Сергей Аксаков в одном из своих юношеских стихотворений написал: «Клянем французов мы французскими словами», а тот же Ключевский сказал: «Отцы были русскими, которым страстно хотелось стать французами; сыновья были по воспитанию французы, которым страстно хотелось стать русскими».