В Петербурге это также понимали, но найти адекватное решение не смогли. Пытаясь в последний момент уйти от прямой конфронтации с поляками, Александр II решился наконец опереться на лучших своих помощников. Сначала из-за границы, где он отдыхал, вызвали Николая Милютина. Поначалу предполагалось, что именно ему будет доверено руководство Польшей, однако, к большому облегчению его друзей, назначение не состоялось. Великая княгиня Елена Павловна в одном из своих писем желала Милютину, чтобы его «…миновал опасный варшавский пост, который отнял бы его у России, без всякого шанса успеха во враждебной стране, язык, законы и стремление которой нужно еще изучить и которая долго еще будет обращать в жертвы тех русских, что будут посланы туда».
Позже, уже после подавления восстания, император все же настоял на том, чтобы Милютин занялся польскими делами, но и тогда Николай Алексеевич категорически отказался занимать какой-либо официальный пост, а лишь составил подробный план преобразований в Польше.
В конце концов царю пришлось прибегнуть к самому тяжелому кадровому оружию, имевшемуся в его распоряжении: наместником в Польшу он отправил брата Константина Николаевича. Ответом поляков на приезд известного либерала стало покушение. Выстрел прогремел на следующий же день после прибытия нового наместника в Варшаву, когда великий князь выходил из театра. К счастью, террорист был неточен: пуля, пройдя через эполету, лишь легко ранила Константина Николаевича в плечо. Бывший наместник генерал Лидерс (в него стреляли за неделю до этого) также остался жив, но пуля разбила ему челюсть.
Все эти события происходили летом 1862 года, а уже в январе 1863-го в Царстве Польском вовсю полыхало вооруженное восстание. Назначение Константина Николаевича запоздало.
Формальным поводом к восстанию послужило крайне неудачное решение русского правительства провести в Польше рекрутский набор не по жребию, а по именному призыву. Замысел этой по сути полицейской операции очевиден: изъять из польских городов хотя бы часть молодых смутьянов и отправить их от греха подальше в армию. Однако действовать столь грубо в уже накаленной до предела обстановке было ошибкой, которой и воспользовались лидеры польской оппозиции. Повод полякам русские и вправду дали превосходный, но, в принципе, он мог бы быть и иным – вопрос о восстании являлся делом решенным.
Обе противоборствующие стороны друг друга не жалели. Известен случай, когда восставшие сожгли заживо русских солдат, упорно оборонявшихся в одном из домов. С другой стороны, русская армия широко пользовалась полученным из Петербурга приказом судить мятежников, захваченных с оружием в руках, «сокращенным полевым военным судом» и приговоры приводить в исполнение немедленно.
Главные силы восставших русским войскам удалось разбить без особых проблем, а вот «зачистка местности» от подпольщиков продолжалась долго и завершилась только к маю 1864 года. Назвать эту новую победу над поляками славной, конечно, нельзя. Но нельзя не учитывать, что объективно для России и самого царя-реформатора подавление польского восстания было жизненно необходимо. Как верно заметил Александр II, на основе бунта «созидать что-либо невозможно».
Речь шла о жесткой встречной политической игре, когда каждая из сторон стремилась навязать противнику свою волю. Поляки начали первыми, попытавшись использовать сложную внутриполитическую российскую обстановку в своих целях, но потерпели неудачу и сами были принесены в жертву русской реформе.
Дипломатическое нашествие. Горчаков объясняется с Европой по поводу Польши
Очередной для России польский кризис снова стал делом не только внутренним, но и международным. Более того, он во многом изменил ситуацию в Европе, поскольку заставил русскую внешнюю политику срочно переориентироваться с Парижа на Берлин. Не говоря уже о том, что Александру II и его министру иностранных дел Александру Горчакову пришлось приложить немало усилий, чтобы отбить дипломатический поход на Россию, предпринятый в связи с польскими событиями Францией, Англией и Австрией.
Проблемы на международной арене нарастали для Петербурга параллельно с ухудшением ситуации в самой Польше. Венский двор поначалу не без удовлетворения просто наблюдал за трудностями, возникшими у русских в Польше, не высказываясь по этому поводу вслух. Английский парламент, выражая сочувствие полякам, тем не менее откровенно предупреждал их, чтобы они не рассчитывали на вооруженную помощь Лондона.
Париж, с которым у Петербурга были тогда еще теплые отношения, также действовал вначале сдержанно. Хотя в Париже работал польский комитет, провоцирующий беспорядки в России, а сам принц Жером Бонапарт, выступая в Сенате, высказал убеждение, что Наполеон III непременно поможет полякам, французский МИД старался от всего этого отмежеваться. Когда Петербург счел необходимым поставить перед французским руководством вопрос о Польше, Франция решила через свой официоз успокоить Петербург и в самой мягкой форме образумить поляков.
Статья в «Moniteur», специально согласованная французским МИДом с русским послом Киселевым, гласила:
Великодушный образ мыслей царя служит верным ручательством того, что он хочет провести на деле преобразования, возможные в настоящем положении Польши, и надо желать, чтобы этому не послужили помехою манифестации, которые могут лишь раздражить его.
Вместе с тем сам Наполеон III в своих частных беседах с Киселевым настаивал на том, что Петербург должен пойти в Польше на значительные уступки.
Прямо противоположные рекомендации давала русским в это же самое время Пруссия. Устами Бисмарка Пруссия советовала, не входя в переговоры с мятежниками, подавить волнения с максимальной жесткостью. Объясняя прусским депутатам свою позицию, Бисмарк говорил:
Во всем этом деле речь идет вовсе не о русской политике и не о наших отношениях к России, а единственно об отношениях Пруссии к польскому восстанию и о защите прусских подданных от вреда, который может произойти для них от этого восстания. Что Россия ведет не прусскую политику, знаю я, знает всякий. Она к тому и не призвана. Напротив, долг ее – вести русскую политику. Но будет ли независимая Польша в случае, если бы ей удалось утвердиться в Варшаве на месте России, вести прусскую политику? Будет ли она страстной союзницей Пруссии против иностранных держав? Озаботится ли тем, чтобы Познань и Данциг остались в прусских руках? Все это я предоставляю вам взвешивать и соображать самим.
Задумывался Бисмарк и о другом варианте развития событий. Вице-президенту прусской палаты депутатов Берендту он говорил:
Польский вопрос может быть разрешен только двумя способами: или надо быстро подавить восстание в согласии с Россией и предупредить западные державы совершившимся фактом, или же дать положению развиться и ухудшиться, ждать, покуда русские будут выгнаны из Царства или вынуждены просить помощи, и тогда смело действовать и занять Царство за счет Пруссии. Через три года все там было бы германизировано.
Когда собеседник возразил Бисмарку, что все эти рассуждения несерьезны, тот ответил: «…я говорю серьезно о серьезном деле. Русским Польша в тягость, сам император Александр признавался мне в этом в Петербурге».
Итак, то, что русским казалось «в тягость», готовы были тут же подхватить пруссаки. Сразу же после начала польского восстания Пруссия приняла ряд энергичных мер в поддержку России: на границу были выдвинуты четыре полка, чтобы воспрепятствовать проникновению на прусскую территорию повстанцев, а жителей Познани власть предупредила, что любая помощь полякам будет расцениваться как государственная измена.
В Варшаву и Петербург направился официальный прусский посланник, чтобы еще раз предложить России военную помощь.
Великий князь Константин Николаевич, сидя в Варшаве, этот жест по достоинству не оценил. Управляющий дипломатической канцелярией князя не без иронии писал по поводу приезда делегации русскому посланнику в Берлине: