В результате столь бурного обмена любезностями оскорбленными сочли себя обе стороны. Мейендорфа, высказавшего папе, естественно, не свою собственную позицию, а мнение Александра II, Россия тут же отозвала в знак протеста: обидев русского поверенного, папа обидел русского императора. В свою очередь, Ватикан заявил, что с момента оскорбительного заявления Мейендорфа он более не признает русской дипломатической миссии.
Двадцать седьмого ноября 1866 года указ русского императора упразднил конкордат с Римом. Впрочем, это являлось уже пустой формальностью.
Россия «наивная», «наглая» и «опасная». Взгляд из Берлина, Вены и Лондона
Свою заветную мечту – «рубануть саблей» по Парижскому договору – Александру Горчакову удалось осуществить в 1870 году. Для этого русская дипломатия воспользовалась начавшейся франко-прусской войной, которая, естественно, внесла в европейские дела немалый сумбур. Девятнадцатого августа был обнародован циркуляр, направленный всем русским посольствам, где Петербург, поставив Европу перед фактом, объявил: отныне Россия не намерена больше соблюдать ту статью Парижского трактата, что ограничивает ее действия на Черном море.
Думается, что мысленно этот циркуляр Горчаков написал очень давно, возможно, сразу же после назначения его министром иностранных дел, поскольку аргументация документа полностью базируется на том, что князь сказал в свое время по поводу мелких нарушений другими державами Парижского трактата: «Я очень доволен, что этому трактату наносят удары перочинным ножом». Просто теперь ту же самую мысль русские облачили в соответствующую дипломатическую форму. Если перевести с дипломатического языка на простой человеческий, мы получим в результате всего лишь два слова: «Сами нарушали!»
Анна Тютчева, фрейлина императрицы Марии Александровны, в эти дни записала в своем дневнике:
Получен номер «Правительственного вестника», в котором помещена циркулярная нота князя Горчакова… Эта нота произвела сильное впечатление. С одной стороны, смелая выходка русского правительства льстит русскому столь пострадавшему политическому самолюбию, с другой – все страшатся войны, к которой мы, вероятно, не довольно подготовлены… Мы польстились на уверение Бисмарка, что эта выходка нам сойдет с рук, а пруссакам-то только и нужно было вмешать нас в неприятную историю. Английские газеты, в особенности «Times», ужасно восстают против намерения России и говорят, что нужно ему воспрепятствовать во что бы то ни стало.
Эта запись довольно точно отражает реакцию на циркуляр как в самой России, так и в Европе, где тогда прислушивались к тому, что говорят в Берлине, Вене и Лондоне. Мнение Парижа, терпевшего крушение в столкновении с пруссаками, в этот момент стоило немного. Между тем в главных европейских столицах совершенно по-разному смотрели не только на данный дипломатический демарш, но и на всю внешнюю политику Александра II и Горчакова: Бисмарк считал ее наивной, австрийцы постоянно обвиняли русских в нахальстве, а англичане с тревогой наблюдали за усилением русских позиций на Кавказе и в Азии, считая, что это напрямую угрожает их собственным колониальным планам. С их точки зрения, русская политика была отнюдь не наивной, а крайне опасной.
Бисмарк говорил тогда:
Обыкновенно думают, что русская политика чрезвычайно хитра и искусна, полна разных тонкостей, хитросплетений и интриг. Это неправда… Если бы они, в Петербурге, были беззастенчивы, то воздержались бы от подобных заявлений, стали бы спокойно строить суда на Черном море и ждать, пока их о том запросят. Тогда они сказали бы, что им ничего неизвестно, что нужно осведомиться, и затянули бы дело. Оно могло бы продлиться, при русских порядках, и в конце концов с ним бы свыклись. Если бы русская дипломатия не была такой наивной, то совершенно разорвала бы Парижский трактат. Тогда ей были бы благодарны за то, что она снова признала бы некоторые из его условий и удовольствовалась бы восстановлением своих державных прав на Черном море.
Иначе смотрели на внешнюю политику России в Вене. Как заявил русскому послу австрийский канцлер Фридрих фон Бейст, решение, принятое Петербургом по Парижскому трактату, компрометирует не только существующие международные договоренности, но и те, что могут быть заключены в будущем: оно может облегчить их заключение, но отнюдь не содействовать их прочности. На замечание русского посла, что австрийцы сами однажды поднимали вопрос о восстановлении державных прав России на Черном море, Бейст раздраженно и язвительно заметил: «Мы предлагали раскрыть перед вами дверь, вы же ломитесь в окно; а это совсем не одно и то же».
Англичанам было не до нотаций в стиле Бисмарка и не до иронии в стиле Бейста, они пытались понять, можно ли остановить русских и спасти Парижский трактат. Для переговоров в Пруссию англичане направили своего специального уполномоченного Одо Русселя. Вот как передает разговор англичанина с Бисмарком историк Татищев:
В первой же беседе с британским посланцем на вопрос его – останется ли Германия нейтральною в случае войны Англии с Россией, Бисмарк отвечал, что это зависит от обстоятельств, но что пока он не усматривает поводов к вмешательству в их распрю. Положение Германии, пояснил он, изменилось (потеснив Австрию, Пруссия стала во главе Германского союза. – П. Р.), и ей незачем услуживать другим, доколе она не уверена, что ей самой отплатят услугой за услугу. «Какую же услугу может оказать Англия Германии?» – спросил Руссель. «Открытие Дарданелл и Босфора для военных судов всех наций, – был ответ канцлера. – Это было бы приятно России, открыв ей доступ из Черного моря в Средиземное, а также и Турции, ибо она могла бы тогда всегда иметь друзей своих под рукою, и американцам, у которых отняло бы один из поводов к сближению с Россией, а именно удовлетворив их желанию плавать во всех морях».
Подобная рекомендация Великобритании, трепетно оберегавшей свой статус крупнейшей морской державы, подходила, конечно, мало, поэтому англичане вместе с австрийцами предпочли смириться и переписать часть статей Парижского договора. «Наивная», «наглая» и «опасная» Россия получила то, чего так страстно желала.
Обижаться на все эти малоприятные эпитеты русским не стоит, потому что в определенной мере они верны.
Внешняя политика «двух Александров» – Романова и Горчакова – действительно в чем-то оставалась еще наивной, поскольку появилась не на пустом месте, а была отягощена николаевским наследием и славянофильскими иллюзиями. Новая война с Турцией через какое-то время покажет это очень наглядно.
Но, с другой стороны, та же внешняя политика России была уже и на буржуазный, вполне западноевропейский лад инициативной, наступательной и в чем-то даже дерзкой. Преследуя национальные интересы, Александр II и Горчаков, как показали их действия во время польского восстания, а затем и «сабельный удар» по Парижскому трактату, умели принимать решения одновременно рискованные и расчетливые. Еще не оправившись полностью от поражения в Крымской войне, русские не раз в своей европейской политике на глазах у изумленной публики прошли по канату, не раз дернули могучего английского льва за усы. А это и есть «политическое нахальство».
Наконец, политика России в этот период оставалась и экспансионистской, а значит, в определенном смысле «опасной». Но и здесь «два Александра» вели себя абсолютно так же, как и большинство современных им западноевропейских политиков. Все тогда страдали одними и теми же предрассудками. Примечателен циркуляр, направленный Горчаковым иностранным державам в связи с действиями русских войск в Средней Азии. Канцлер писал:
Положение России в Средней Азии одинаково с положением всех образованных государств, которые приходят в соприкосновение с народами полудикими, бродячими, без твердой общественной организации. В подобном случае интересы безопасности границ и торговых сношений всегда требуют, чтобы более образованное государство имело известную власть над соседями, которых дикие и буйные нравы делают весьма неудобными. Оно начинает прежде всего с обуздания набегов и грабительств. Дабы положить им предел, оно бывает вынуждено привести соседние народцы к более или менее близкому подчинению. По достижении этого результата эти последние приобретают более спокойные привычки, но, в свою очередь, они подвергаются нападениям более отдаленных племен. Государство обязано защищать их… Если государство ограничится наказанием хищников и потом удалится, то урок скоро забудется… Поэтому работа должна начинаться постоянно снова… Таким образом, государство должно решиться на что-нибудь одно: или отказаться от этой непрерывной работы и обречь свои границы на постоянные неурядицы, делающие невозможными здесь благосостояние, безопасность и просвещение, или же все более и более подвигаться в глубь диких стран… Такова была участь всех государств, поставленных в те же условия. Соединенные Штаты в Америке, Франция в Африке, Голландия в своих колониях, Англия в Ост-Индии – все неизбежно увлекались на путь движения вперед, в котором менее честолюбия, чем крайней необходимости, и где величайшая трудность состоит в умении остановиться.