А говоря о том времени, когда ушла из дома и оставалась в Ленинграде, пока не совершила кражу, сказала:

— Вела себя непотребно.

И хотя слово „непотребно” чуть отдавало стариной и было чуждо словарю Веры, оно прозвучало так же жестоко и беспощадно.

Вера и была к себе беспощадной. Она пришла в суд, не храня в душе гнева на отца и мачеху. С себя одной она спрашивала за то; что шла дурной дорогой. Себя одну винила и не искала оправданий. Но на вопрос о том, как ей жилось в отчем доме, отвечала, ничего не. скрывая, без преувеличения, но и не преуменьшая, никого не обеляя. Отвечала точно. Складывалось впечатление, что перед судом стоял человек, сводивший сам с собой счеты, без снисхождения. Стыд выжег у Веры жалость к себе. И „украла” и „непотребно” — это было сжигание мостов к Сергею. Очевидно, поэтому Вера неохотно говорила о своей жизни в Москве.

На эти вопросы, вероятно, полнее мог ответить Сергей Синев. Его допрос ожидался с интересом. Почему-то еще до дачи показаний он вызвал снисходительное сочувствие, которое не отличишь от жалости, своей неприспособленностью к жизни, излишней доверчивостью, неумением видеть теневые стороны жизни.

Но Синев оказался иным. Невысокого роста, крепко и хорошо сложенный, на вид старше своих 28 лет, он не вызывал жалости. Он пришел в суд, чтобы бороться за самое дорогое, что у него есть, чтобы бороться за Веру, за то, чтобы судьи увидели ее такой, какой он ее знает. То, что он говорил, было результатом раздумий, а не всплесками чувств. Но, решившись бороться, он не мог этого делать иначе, чем свойственно было ему. Он боролся — это прозвучит странно, но, если хочешь быть точным, иначе не скажешь — он боролся доверительно, убежденный, что он и судьи — единомышленники, они хотят одного и того же: правды и добра.

Была в его показаниях вроде бы незначительная черточка, но раскрывала она многое. Говоря о Вере, он не называл ее ни по имени, ни по фамилии, он говорил неизменно: Вера Игнатьевна.

— Как вы представляете в дальнейшем ваши отношения с Верой Бурдасовой? — спросили его в суде.

— Мы поженимся. Конечно, в том случае, если Вера Игнатьевна согласится.

— Но вы ведь понимаете, что ее могут осудить.

— Я буду ждать.

Сергей и сам чувствовал некоторую нарочитость в том, как он величал Веру, но не нашел другой формы, чтобы дать ей понять: он сохранил уважение к ней и теперь, когда она на скамье подсудимых.

Синев попросил у суда разрешения рассказать о том, как он объясняет все то, что произошло с Верой Игнатьевной, хотя он и не знал о преступлении...

— И в том, что вы не знали, вы вините только Бурдасову? ~ спросил судья.

Синев запнулся, такого вопроса он, очевидно, никогда себе не задавал.

— Я, я одна в этом виновата! — сказала Вера, хотя ее никто не спрашивал.

— Я причинил бы Вере Игнатьевне боль, расспрашивая о том, о чем она не хотела говорить. Но во всем остальном она была со мной совершенно откровенна. Я все знал об ее отношениях с отцом и мачехой.

Синев рассказал суду, что несколько дней назад он был у Бурдасовых; разговор велся откровенный, и все то, что понял, он обязан, просто обязан сообщить суду.

— Ведь у каждого ребенка — разве это может быть иначе? — есть беззаботность, потребность любви, сила веры. — Синев сказал это так убежденно, что было ясно — иного он не знает и не может представить себе.

— Плохо ребенку, — думал вслух Синев, — если его потребность любить и доверять не находит отклика, а в семье Бурдасовых все обстояло несравнимо хуже. В ребенка вдалбливалось: не жди ты от нас любви или тепла и запомни раз и навсегда: нам и твои добрые чувства нисколько не нужны. И было бы не удивительно, если бы Вера Игнатьевна выросла озлобленной, никому и ничему не верящей; и какое счастье, что так не случилось. Встретились мы в Москве. Казалось бы, для нее, особенно после того, что случилось в Ленинграде, самым естественным было бы так отнестись ко мне: попался мне человек не бог весть какого жизненного опыта — а это ведь правда, — для него я одна-разъединственная, каждому моему слову верит, ничего не проверяет, ну и стану жить в свое удовольствие и втихомолку буду посмеиваться над простачком. Но ведь сложилось-то все совсем по-другому.

Синев помолчал немного, он, очевидно, искал самые верные и убедительные слова, чтобы рассказать о жизни Веры в Москве.

Поначалу она была угнетена, испугана. Это так понятно. Но постепенно она менялась, реже в ней замечался страх, исчезла подавленность, появилась жизнерадостность. Но это длилось недолго. Она вновь замкнулась, чем-то опечаленная. Не сразу Синев догадался, отчего это произошло. У него было несколько друзей, некоторые из них были женаты. Он хотел, чтобы его друзья стали друзьями Веры, и даже чаще прежнего ходил к ним, но всегда с Верой. И настойчивей, чем раньше, звал их к себе. И Вера, присматриваясь к друзьям Синева, стала сравнивать себя с ними и поняла, как она мало знает. В Вере не было ложного самолюбия, не сработал защитный рефлекс, иногда свойственный полуневеждам, подталкивающий вместо трезвой самооценки к принижению чужих достоинств: „подумаешь, интеллигенты, только и умеют, что разговоры разговаривать”. Вера с какой-то отчаянной решимостью принялась наверстывать упущенное, занялась самообразованием. Но не хватало ни умения, ни навыков. И как ни старалась, как ни билась над книгами, случайно выбранными, ничего у нее не выходило. И только через несколько месяцев, конфузясь, точно что-то недостойное делает, попросила у Сергея помощи: пусть подскажет, что и как ей делать. Способности у Веры средние, а может даже и ниже, но училась она по плану, составленному Сергеем, с такой настойчивостью, что привычный к труду Сергей удивлялся. Он просил суд ему поверить: эти два года в жизни Веры были годами упорной, трудно дающейся, но настоящей учебы.

Сергей был искренен, это не вызывало сомнения. Но судей настораживало другое: он не нашел ни слова в осуждение Веры, это можно было понять, она под судом, ему страшно за нее, но ведь он говорил и о себе так, точно ему самому и теперь не в чем себя упрекнуть.

Прежде чем закончить его допрос, ему было задано несколько вопросов. Достаточно острые, все они были безупречно корректны. Глядя на Синева, сначала только удивленного вопросами, а затем и ошеломленного тем, что ему самому в нем открылось, когда он искал и находил ответы, судьи в который раз убеждались в способности человека совмещать в себе и светлое и темное. Вот Сергей Синев — несомненно мягкий и добрый человек, — а сколько он натворил ошибок!

Каким бы ни был Синев малоискушенным в житейских передрягах, он не мог не понять, что у Веры в Ленинграде произошло что-то тревожное и неблагополучное. Пока Вера была для него посторонним человеком, которому он дал на короткое время кров, Сергею нечего было вламываться в чужую тайну. Но отношения изменились, Вера стала близким, родным человеком. Теперь он, Синев, в ответе за нее. Девятнадцатилетнюю девушку что-то грызет и мучает, а она молчит, молчит потому, что боится: признание отпугнет Синева. А он, считая, должно быть, что делает это из деликатности, предоставляет неопытной, неумелой, мечущейся Вере самой справляться со своей бедой. Разве не должен был Синев сделать все, что в его силах, чтобы растопить пугливую недоверчивость Веры?

Допрос велся так, что в нем не было ни назидательности, ни нравоучений, но с каждым вопросом Синев ощущал все глубже нравственное воздействие суда. Вопросы задавались, пожалуй, и для того, чтобы Синев, отвечая на них, держал в то же время ответ перед собой, перед своей совестью. И как неузнаваемо менялось такое, казалось бы, устоявшееся, проверенное временем представление о его взаимоотношениях с Верой!

Был ли он к ней внимателен и заботлив? Внимание и забота, разве они означают всепрощение, разве они не включают в себя высокую требовательность и взыскательность? А в чем и когда — продолжал себя спрашивать Синев — он был нравственно требователен к Вере?

Больше двух лет Вера утаивала правду, пусть он не знал, в чем она, но то, что она утаивается, это было ему ясно, а он с этим мирился, если говорить начистоту, мирился непростительно легко. Только ли ради Веры мирился? Не охранял ли он и свой покой?