Семья Наташи жила на первом этаже. Окна выходили во двор. В этом же доме жил и Виталий Басков. Виталий и Наташа вместе ходили в школу, с детства дружили. И каждый раз, проходя мимо окон Наташи, увидев ее, Басков обронит что-то шутливое и дружеское, а Наташа ответит на шутку. Знал это Аркадий, десятки раз при нем Басков останавливался у окна и болтал с Наташей. Так было и в тот день. И то, что ни разу его не задевало, на этот раз вызвало раздражение. И вновь дикий и жестокий нрав Аркадия дал себя знать. Подойдя к Наташе, он молча прижег ей ногу папиросой, и Наташа не вскрикнула от боли: Елена Дмитриевна была в соседней комнате, вскрикнет — мать услышит.

А Наташа... Наташа все еще прощала. Прощала, потому что любила.

Можно, конечно, покачать укоризненно головой, для этого не требуется больших усилий ума или сердца, и бросить упрек Наташе: как же так, видеть, что человек недостоин, и любить? Но все дело в том, что молодая девушка; полюбившая в первый раз в жизни, едва ли может подчинить свои чувства полезной, но уж больно рассудочной схеме: совершил любимый хорошее — усилить любовь, совершил худое — уменьшить любовь, а то и свести на нет. Любовь Наташи была сильнее ее самой.

И все же Наташа понимала, что она не вправе оправдывать любовью то, что она прощала непростимое. Любовь требовательна и к любящему. Любовь — не безграничная покорность, любовью не оправдаешь готовности снести то, что оскорбляет совесть и человеческое достоинство.

А Наташа все яснее ощущала, все острее чувствовала: она еще могла как-то стерпеть обиду и унижение, но забыть их не могла. Обиды накапливались постепенно, новая боль возникала, когда прежняя еще не проходила; новое оскорбление ранило, когда прежнее еще не забылось. И все обиды теперь оседали на сердце, ни одна из них не переставала где-то в глубине то отчетливее, то глуше мучить Наташу. И словно нарочно для того, чтобы отнять надежду на будущее, чтобы больше унизить Наташу, Аркадий в ответ на возмущенный вскрик своей жёны:

— Как ты смеешь меня бить?

Ответил, не стесняясь, не смущаясь:

— Много раз терпела, стерпишь и теперь.

И тут ошибся Аркадий. Еще немного, и Наташа нашла бы в себе силы уйти от него. Но произошло нечто такое, что исключило для нее возможность уйти. Аркадия подстерегла беда, в которую он попал по своей вине. Он был списан с судна, исключен из комсомола, против него было возбуждено уголовное дело. Удрученный, напуганный, он рассказал Наташе об угрозе, нависшей над ним.

„Аркадий попал в беду, Аркадию плохой — ни о чем другом Наташа теперь и думать не могла. Он ли виноват в том, что ему плохо, или так сложились обстоятельства — Наташа не могла теперь быть ему судьей. Самым, естественным для нее при ее характере и самым сильным в ней теперь было сострадание к мужу. Помочь ему, поддержать, утешить. Забыть свои обиды, никак их не выказывать, не время сейчас помнить о себе. Все заботы только о нем, об Аркадии. Все силы на то, чтобы ему стало легче. Его тревогой, его болью, его жизнью жила Наташа. Может, деля горе на двоих, Аркадий почувствует облегчение.

Наташа не ждала и не искала платы за свою любовь, ее поведение было естественным, иначе она не могла. Но она безотчетно ждала и вправе была ждать, что Аркадий оценит всю силу ее чувств. И вновь ошиблась. Страх за себя делал Аркадия только еще грубее и злее. Но как ни росли и множились обиды и оскорбления, Наташа замыкала их в себе: ведь не миновала еще опасность для Аркадия. Она была из тех натур, которые скорее готовы стерпеть страдания чем причинить их. Однако беда миновала. И тут, когда Наташа этого уже и не ждала, произошла чудесная перемена. С 1 октября, на десятый месяц их брака, Аркадий начал вести себя спокойно, ласково, ни одной злобной выходки, никакой грубости. И в Наташе возродилась надежда: все то, о чем она мечтала, сбывается. Муж стал иным, таким, каким ей так хотелось его увидеть.

23 октября. День начался мирно, как и все двадцать два предыдущих. Наташа с Аркадием пришли к его родителям. Все веселы и благодушны. В добром настроении возвращаются молодые супруги. Время было за полночь. Аркадий, придя домой, захотел есть. Еда, которую подала ему Наташа, пришлась ему не по вкусу:

— Дрянью кормишь! — попрекнул Аркадий.

Чтобы не раздувать скандала, Наташа промолчала, подошла к раковине (дело происходило на кухне) и стала мыть посуду. Молчание Наташи только подогрело гнев Аркадия. Он подскочил к ней и ударил кулаком по шее. Ударил так, что Наташа упала на холодильник, выронив из рук посуду.

Наташа заплакала. Не от боли. От обиды. Все, оказывается, начинается сначала, Аркадий остается самим собой. И тут случилось то, чего так опасалась и чего так старалась избежать Наташа: на кухню, разбуженная шумом, вышла Елена Дмитриевна.

— Я не хотела, — поясняла на суде Наташа, — чтобы мама знала, как унижает меня Аркадий. Мама у меня больная. Ее нужно беречь. Я отвернулась, чтобы не показать заплаканного лица, и сказала, что ничего не произошло, я нечаянно выронила посуду из рук. Я была уверена, что и Аркадий успокоит маму.

Но ему не было никакого дела до душевного покоя старой больной женщины. Ему нужно было „разрядиться”. И он стал упрекать Наташу, жалуясь на нее ее матери, и возводить всяческие небылицы, распаляя себя все больше.

— Замолчи! — закричала Наташа. Вероятно, она в первый раз в жизни кричала на Аркадия.

На него кричат! Он этого не потерпит. Вскочив со стула, он рванулся к Наташе и ударил ее. Ударил на глазах у Елены Дмитриевны. Ударил, понимая, как умножает муку дочери. Ударил, нисколько не заботясь о том, что будет, когда на шум выйдет и Сергей Андрианович. Затем медленно и спокойно вернулся на место, расселся на стуле: он сделал то, что должен был сделать, он вправе отдохнуть.

Кто знает, в какую минуту неожиданно и сразу, точно вытолкнутые чьей-то злой волей, всплывают кверху и заливают сердце накопившиеся обиды, кто знает, какая капля оказывается той самой, что переполняет чашу? Кто знает, в какой час человек, долго, очень долго сдерживающий себя, теряет власть над собой? Так было и в этот раз. Наташа, не помня себя, схватила бросившийся на глаза кухонный нож — он лежал на столе — и ударила им мужа. Все это произошло так стремительно и неожиданно, неожиданно не только для нее, но и для Аркадия, что он даже рукой не шевельнул, чтобы защититься. Ударом ножа Наташа, к несчастью, повредила подключичную артерию. Аркадий встал, сделал несколько шагов и свалился на пол. Рана оказалась смертельной.

Сурово осуждала себя Наташа, безмерной и непереносимой была ее боль от случившегося. Она терзалась своей непоправимой виной.

„Схватила нож, не помня себя”. Даже когда „не помня себя” говорится искренне, верно и точно ли это? Так ли верно, что человек, „не помнивший себя”, только на кратчайший миг бурного взрыва перестал быть самим собой? Не вернее ли предположить, что со временем, подчас незаметно для него самого, накапливаются изменения в характере, которые в конце концов, вырываются наружу?

О Наташе в обвинительном заключении, документе отнюдь не лирическом, в котором сконцентрированы все доказательства виновности, с неожиданной задушевностью сказано: „Добрая, прямая, приветливая, всегда готовая помочь другим”. Сказано правдиво. Можно ли себе представить, чтобы мягкая по натуре, добрая и приветливая молодая женщина в ответ на самое тяжкое оскорбление, в приливе самой жгучей ярости схватила нож и всадила его в близкого и дорогого ей человека? Да у нее никогда бы рука не поднялась в самом прямом смысле этого слова. У нравственно здорового человека есть запреты, через которые он перешагнуть, если бы даже хотел, не может. До встречи с Аркадием, даже если бы Наташа „не помнила себя”, ладонь бы у нее не сжалась, чтобы схватить нож. Нет, это вовсе не значит, что Аркадий привил Наташе жестокость и мстительность. Было бы несправедливо и жестоко в ударе, прервавшем жизнь Аркадия, винить его же.

Суть в другом. Чем внутренне отвечает человек на многократные и бесконечные жестокости, на несправедливость? Если человек с ними не смиряется, если они с нарастающей силой вызывают нравственный отпор, если обостряется нетерпимость к ним — то душа сохраняется чистой. Наташа была перед собой, и прежде всего перед собой, виновата в том, что за время знакомства с Аркадием в ней не хватало нетерпимости к тому, чего нельзя терпеть. Всякий раз, когда Наташа в конце концов примирялась с грубостью и поступками Аркадия, она вступала в компромисс со своей совестью. Безнаказанно это не прошло. Нравственные запреты, столь неотъемлемые и категоричные в прежней Наташе, в конце концов ослабли. И ладонь сжала нож.