Июньским вечером

Очевидно, я не нарушу тайны совещательной комнаты, — сказала народная заседательница, — если сознаюсь вам, что трудно мне было разобраться в деле Колпакова. Казалось бы, что в нем сложного? Факты установлены. Никто их и не оспаривает. Колпаков нисколько не уменьшает своей виновности, и его раскаянию веришь. Свидетели откровенны и правдивы. И все же долго не удавалось найти ответ на вопрос, почему, из-за чего так дико, не по-людски, все обернулось и кончилось преступлением. А когда нашли ответ, то я пожалела, что в зале человек тридцать, хорошо было бы, чтобы тысячи присутствовали и увидели то, что раскрылось в деле Колпакова.

— Вы говорите о ваших вопросах свидетелям? — спросил я заседательницу.

— Не только о них. Мы ведь обычно без большого труда и в общем верно определяем, хороша или дурна та или другая черта характера, какова ее настоящая ценность. Нам приятна обходительность, но разве мы отведем ей место рядом: с душевной щедростью на шкале духовных ценностей? Мы улыбаемся острословию, но насколько выше мы. ценим остроту мысли! И все же есть такая черта характера, отношение к которой далеко не всегда соответствует ее нравственной значимости. Догадываетесь, о чем я говорю?

Вопрос народной заседательницы был риторическим. Зная дело Колпакова, ответить на него было легко.

...Колпаковы жили в большой коммунальной квартире. Не было между соседями ни скандалов, ни мелких ссор, попривыкли друг к другу, и отношения между ними установились, можно сказать, приязненные. Борису Колпакову не на что было жаловаться на соседей, как и им на него. Они и Надю, когда четыре года назад она девчушкой, выйдя замуж за Бориса, переехала к нему, приняли тепло, что, впрочем, не мешало им беззлобно подтрунивать над ней.

Правду говоря, молодая чета давала соседям немало поводов посудачить. Очень уж молодожены несхожи, не понять, что могло их соединить.

Борис Колпаков. Соседи, давая о нем показания следователю, впадали в привычное заблуждение: они перечисляли те пороки, которых в нем нет, считая их отсутствие добродетелью. Соседи говорили про Колпакова, что он не выпивает, не скандалит, не злопамятен, от работы не отлынивает и, если попросить его что-либо сделать, не откажет.

Но один из соседей, тоже не обойдясь без разных „не”, в раздумьи сказал: „А вся беда Бориса в том, что он малого росточка”; Увидев, что следователь его не понял, добавил: „156! Какой же это рост для мужчины! Небось, опасается, как бы над ним не смеялись, вот все и возносится”.

И правда, двадцатипятилетний Борис держал себя так, что язык не поворачивался назвать его Борей. Обстоятельный, солидный, преисполненный сознанием своей высокой ценности, вид он имел весьма и весьма вальяжный. По-иному и не скажешь. Борис не был по-смешному чванлив, не казался без толку зазнавшимся. Вел себя как человек, имеющий право на уважение и ожидающий, что его ему окажут. Борис не считал себя полностью свободным от недостатков, он их видел в себе, но умел каким-то удивительным образом так их оборачивать, что они становились, по крайней мере для него самого, свидетельством его достоинств.

Борис был самоуверенно-резким. Он не возводил эту свою черту в добродетель, но видел в ней доказательство того, что не умеет и не хочет быть неискренним — он за прямоту.

На вид спокойный, невозмутимый, даже слегка флегматичный, он был несдержан, бешено вспыльчив. Безотносительно к себе самому он готов был несдержанность осуждать. Но, помилуйте, за что ему осуждать себя? Ведь он отходчив, это действительно так; натворит что-нибудь сгоряча, старается исправить, допустит промашку, первым бросится ее исправлять. О чем это говорит? Борису ответ был ясен: сильна в нем тяга к справедливости. Что же ему бороться со своей несдержанностью?

Понимал Колпаков, что семейный уклад, так упорно им налаживаемый, одобрения вызвать не может, но опять ничего не менял, убеждая себя, что все, что он делает, идет на благо семьи, самой же Наде будет лучше от его отношения к ней.

Не было обмолвкой то, что сказала на суде одна из соседок о Наде: „Жаль ее, конечно, но от правды не уйдешь: не дозрела она. Чтобы быть женой и матерью, дозреть надо, а Надя...”

Соседка не закончила фразы, считая, что и так все ясно.

Бориса, пожалуй, больше всего и привлекало в Наде то ее свойство, которое соседка считала ее главным изъяном. Борис, возможно, не совсем отчетливо разбираясь в истинных причинах, не выбрал бы себе в жены девушку с твердым характером, четкими взглядами, девушку, сложившуюся в личность. Такую не заставишь на все глядеть твоими глазами, с такой не будешь в доме постоянно главным, такой придется и самому кое в чем уступить. А с Надей все хорошо и спокойно. Веселая, беспечная, она рада-радехонька не мучиться выбором, как строить жизнь, а идти по дороге, указанной другим, особенно если другой — это Борис, в чей разум и жизненный опыт она сразу, без проверки, без колебаний, залпом, так сказать, поверила. Надя была по характеру податливой, и, коли Борис требовал послушания, ей нетрудно было быть послушной. Или казаться такой. Можно ведь втихомолку по-своему сделать. Борис не узнает, ему приятно, и ей хорошо. Такая жизнь вполне устраивала не только Бориса, но и Надю.

На двадцатом году своей жизни Надя родила Лешу. Он сразу же стал наипервейшей персоной в семье. Да и как могло быть иначе, если его так неистово любил Борис. А о Наде и говорить нечего.

Но не всегда любовь, даже самая пылкая, исправляет характер. Надя, сколько ни старалась, не смогла заставить себя быть не только любящей, но и разумно заботливой матерью.

Леше шел шестой месяц. Надя обычно вдвоем с Борисом купала малыша. Но сегодня — решила она — и одна справится. Все шло хорошо. Оставалось только под конец ополоснуть Лешу. Надя схватила кувшин с теплой, как она считала, водой и подняла его над головой ребенка. А в кувшине был кипяток. Надя второпях — так ведь она все делала — забыла разбавить его. В последний миг, повинуясь безотчетному чувству, она вместо того, чтобы, по обыкновению, выплеснуть на ребенка воду, полила тоненькой струйкой. Первые капли обожгли Лешу, он зашелся в крике, и Надя отшвырнула кувшин.

Кляня себя за то поистине страшное, что едва не случилось, Надя, наспех укутав Лешу в простынку, понесла его к соседке, та подскажет, как помочь беде. Беды, к счастью, не произошло; очевидно, кипяток был уже не крутой, и несколько капель большого вреда не причинили.

С затихшим Лешей на руках вернулась Надя к себе, и сейчас же вслед за ней вошел Борис и остановился у порога, глядя на растекшуюся по полу воду из кувшина.

Находясь все еще во власти пережитого, Надя покаялась, ожидая, что Борис поймет, как ей было страшно, примет, пожалеет, успокоит.

— Кипятком! — выдохнул Борис и, рванув из рук Нади Лешу, оттолкнул ее от себя так, что она едва устояла на ногах. Положив сына в кроватку, Борис, бледный, содрогаясь от ярости, стал медленно, медленно надвигаться на Надю, чуть не дойдя до нее, остановился, борясь с собой, и молча, не сводя с нее глаз, начал пятиться к двери, там задержался, словно колеблясь, и, сказав, как ударив: „Эх, ты!”, выскочил из комнаты.

Понимая, что теперь все кончено, Борис никогда не простит, Надя зарыдала. Услыхав ее рыдания, в комнату вошла соседка, Калерия Степановна.

— Отходчив твой Борис, не горюй! — утешала она Надю.

И правда, через час Колпаков вернулся. Увидев заплаканные глаза Нади, он ничем ее не попрекнул.

Но того, как в немой ярости надвигался на нее Борис и, боясь себя, пятился к двери, Надя забыть не могла. Но это привело только к тому, что, если случалось Наде в чем-либо провиниться, недоглядев за Лешей, она старалась, чтобы Борис ничего не узнал.

Леша рос озорным и смышленым крепышом. Борис не мог на него нарадоваться и к Наде был заботлив .Так прошло без малого три года.

В июньский полдень Мария Пожнина, дворник дома, где жили Колпаковы, проходя по двору, взглянула ненароком вверх и застыла: с окна пятого этажа, перегнувшись, свешивался Леша. Ножки его еще были распластаны на подоконнике, но грудью он лежал на покатом жестяном карнизе. Леша чудом на нем удерживался. Пожнина не в силах была отвести глаз от ребенка и, как ее ни подстегивал страх, ни на что не могла решиться: крикнет — Леша всполошится, ворохнется и неминуемо свалится, стоять и молчать — но ведь мальчонка вот-вот рухнет с пятого этажа. Пожнина никогда не испытывала такого отчаяния: сейчас на ее глазах убьется ребенок, а она стоит и ничего не делает, чтобы его спасти.