— Голова не кружится?

— Никак нет! — по-военному ответил Борис.

Вообще, Борис отрубил бы руки тому плотнику, что прилепил к наружной стене корпуса это хлипкое сооружение. В армии такого мастера упрятали бы на гауптвахту, а здесь терпят какого-нибудь новоявленного Митю номер два. Как по этим пьяным ступенькам девчонки лазают? А ведь они уже наверху.

Во второй половине дня, как всегда непрошено, налетел свирепый ветер. Завыли, загудели незаполненные проемы фонаря, запели, как орган, открытые всем ветрам узорные металлические конструкции, венчающие остов корпуса, беспокойнее засигналили стропальщики, требуя, чтобы машинисты башенных кранов учли поправку на ветер, точнее маневрировали длинными стрелами. Бесстрашно, действительно, как цирковые артисты, перебирались по стальным блокам, металлическим распоркам высотники, ветер подхватывал и уносил в сторону пучки искр от их сварки.

Мара перехватила Точкина, подвела к крайней плите, показала рукой на открывшуюся панораму строительства, закричала, стараясь перекрыть шум ветра:

— Посмотри, посмотри на это величественное зрелище, на героический труд нашей комсомолии!

Слова Мары не имели бы такого торжественного звучания, если бы сказаны были на собрании, с трибуны, как они звучат здесь, на крыше электролизного корпуса. Так восторженно, наверно, кричали и комсомольцы, перекрывшие кипучие воды Енисея, установившие первую вышку в нефтяном бассейне Самотлора.

Бригадир Муромцев осторожно положил руки на их плечи, потянул назад, а когда все трое оказались в относительной безопасности, ткнул пальцем в их лбы, не надеясь, что они услышат его слова. И тут же вспомнил, как впервые, после окончания средней школы, Мара Сахаркевич появилась в его бригаде: тоненькая, хрупкая, застенчивая. Он рассказал ей о трудной и опасной работе кровельщиков, она доверительно улыбнулась и еще настойчивее повторила:

— Только кровельщицей. У вас в бригаде работают четыре девушки, я буду пятой.

«Кто бы тогда поверил, что из этой хрупкой девчушки за два года вырастет отличный специалист и подлинный комсомольский вожак, — размышлял Иван. — А за сегодняшнюю выходку я ее все равно отшлепаю». И только вечером, поднимаясь по лестнице в свою квартиру, Муромцев неожиданно подумал: «А шлепать-то придется двоих». Он подметил, что с появлением Бориса Точкина Мара стала возбужденней, бесшабашней, даже забыла про разинутую пасть крыши: сильный порыв ветра — и они могли бы шагнуть в бездну.

…Партгрупорг Точкин явился к начальнику стройуправления один, без бригадира.

— А где Колотов? — спросил Иванчишин.

— Сказал, что будет докладывать отдельно.

— Не договорились?

— Нет, — признался Борис. — Извините, может, я действительно лезу не в свое дело, но мне хочется рассказать не только о бетонщиках, странствуют по корпусу ребята и из других бригад.

И начал с отделочников здания электроподстанции. Им прислали трех бетонщиков, а нужны сантехник и электрик, эти работники должны идти впереди отделочников. А сейчас получается несуразица: оштукатурят стены, а потом сантехники и электрики шлямбурами, а то и ломами дырявят эти стены, отбивают штукатурку. Чуть не двойная работа. На подземных коммуникациях не хватает экскаваторщика, слесарей, изолировщиков, а им прислали каменщиков. В помощь стекольщикам вместо плотников прибыли монтажники. Причем, как выяснилось, в электриках, сантехниках, сварщиках, слесарях и других специалистах нет недостатка, но они разбросаны, их действия не согласованы с общим планом на пусковом корпусе.

— Может, кооперировать, нет, пожалуй, не то слово, специализировать, решать эти вопросы комплексно? — предложил Борис.

К концу беседы подошел Федор Оленин, заместитель Иванчишина. Он тоже интересовался, чем заняты отозванные из управления рабочие, подкрепил выводы Точкина своими наблюдениями, только рассказывал о них длинно, подробно. Он часто жалел, что не служил в армии и, может, поэтому был мешковат, не мог говорить кратко, на совещаниях и собраниях выступал редко, когда неволили, что, впрочем, не относилось к работе, где он был напорист, инициативен.

Иванчишин порадовался рассудительности, деловитости Точкина — смело входит партгрупорг в строительные дела. Впрочем, ничего удивительного. На пограничной заставе обстановка иногда меняется в день по нескольку раз, и надо найти лучший вариант в организации охраны границы. Не только офицеры, сержанты — каждый солдат приучался к самостоятельным действиям, каждый гордился, что именно его поставили на самый ответственный участок границы.

Иванчишин подбросил мысль о создании спецбригад начальникам стройуправлений, те обрадовались: открылся просвет в организации более полного взаимодействия в сложившихся условиях. Начались непрерывные консультации. Они продолжались на второй и на третий день, а на четвертый, в начале работы, позвонил Вараксин:

— Хочу дать тебе дельный совет.

— А, Митрофан! Ну, давай, давай, я обещал твои советы в фундамент закладывать.

— Напрасно язвишь. Ты сейчас вроде купринскрго прапорщика — один шагаешь в ногу. У себя дома не можешь навести порядок, хоть бы в той же бригаде бетонщиков, а пытаешься другими управлениями командовать. Нашли время менять структуру треста.

— При чем тут трест? Неужели начальники управлений не могут самостоятельно решить, в какой бригаде убавить или прибавить людей?

— Не дури, Алексей, в верхах недовольны тобой.

А через несколько минут Иванчишина срочно вызвали к Главному.

Леша не успел прикрыть дверь кабинета, как услышал разгневанный голос Магидова:

— Ты что партизанишь?! Кто тебе позволил снимать людей с пускового объекта? Все напряжено до предела, каждый человек на учете, каждая минута расписана. Рушить эти расчеты — значит губить встречный план.

— Послушайте…

— Хватит! Наслушался! — угрожающе гремел Магидов. — Я давно раскусил твой, с позволения сказать, стиль работы: делай, как я, по принципу — что хочу, то и ворочу.

Иванчишин еще ни разу не видел Магидова таким разъяренным. Теперь не только лысина полыхала, горели щеки, уши, покраснели глаза.

— Запомни раз и навсегда: здесь не казарма, здесь нет ни рядовых, ни сержантов, ни офицеров, здесь рабочие, инженерно-технический персонал, и управляют ими не полковники, а руководители треста, в данном конкретном случае — я!

Иванчишин, будто по чьей-то команде, вскинул голову, вытянул руки по швам и, чеканя каждое слово, заговорил!

— Воины — пограничники, танкисты, саперы — начали, продолжают и завершат строительство алюминиевого завода. Здесь, у центрального въезда, им воздвигнут монумент славы как героям мирного труда. Снимите перед ними шляпу, товарищ Главный!

Секундное замешательство Магидова сменилось руганью:

— Мальчишка! Фразер! Думаешь, все сойдет тебе с рук: грубость, компрометация руководства? Сходило, многое сходило, но всему есть предел. Пиши заявление «по собственному желанию». Вот здесь, за этим столом!

Леша с поднятой головой удалился из кабинета. Секретарша бойко стрекотала на пишущей машинке, делая вид, что не слышала разговора. Иванчишин заставил себя неторопливо надеть пальто, спокойно пройти по длинному коридору управления треста.

А Магидов метался по кабинету, не зная, что предпринять. Ведь этот наглец не смирится с участью изгнанника, будет стучаться во все двери, начнутся нудные разбирательства, трепка нервов.

— Вредитель! — вслух проговорил Главный и обрадовался, что нашел наконец точное определение действиям Иванчишина. Не срыв, не партизанщина, а именно вредительство. А раз так, только самые крутые меры могут восстановить порядок на строительстве.

Он вызвал Вараксина, приказал:

— Через полчаса всем начальникам и главным инженерам строительных управлений быть на селекторной связи.

И разговор Магидова по селектору был спокойным, но твердым:

— Перемещение рабочей силы, пересортицу бригад и другие упражнения по ломке трестовской структуры запрещаю. По мере поступления металлических и железобетонных конструкций, бетона, кирпича и других материалов будем работать по субботам, а возможно, и воскресеньям. Все ясно? — В динамике слышался только шорох. — Почему молчите?