Чупрунов добился проведения экспертизы. Заключение бригадира подтвердилось, и крепежные детали обваривались заново. Электросварщики лишились премиальных, но притихли.

Снова Яша подводил итоги:

— Рухни такая панель с высоты — катастрофа, человеческие жертвы, материальные убытки, несмываемое пятно на монтажниках. Правильно, ребята! Покажем боевой армейский характер!

Он же написал о Чупрунове статью в газету треста под заголовком: «Бдительность нужна не только на границе».

…Как и вчера, с утра было тихо, а к полудню наплыли зловеще сизые, промерзлые облака, вытянулись гусиной стаей над руслом Енисея. За ними ринулся сильный ветер, начал раскачивать поднимаемые железобетонные плиты. Машинист гусеничного крана измотался, стеновая панель не повиновалась ему. Напрасно стропальщик надрывался, стараясь перекричать ветер: «Майна! Вира!» — манипулировал руками — ладонь вверх, вправо, влево. Панель раскачивалась все больше, угрожающе приближалась к колоннам корпуса. Беда становилась неминуемой. Иванчишин, теперь уже не покидавший бригаду монтажников, подал команду прекратить работу.

Именно в этот момент принесло сюда Вараксина. Его можно было узнать только по глазам и толстому носу, остальная часть лица была закрыта нахлобученной шапкой и поднятым воротником полушубка.

— Саботируешь? — крикнул он в ухо Иванчишину. — Главный предупредил, что я головой отвечаю за работу девятого управления.

— Тогда считай, что ты всадник без головы. — Алексей уже не зло, а с каким-то горьким сочувствием спросил: — Слушай, Митрофан, что тебе дороже: голова или должность?

— Головы полетят с обоих, — обреченно сказал Вараксин.

— Посмотри вон на тех девчат, что парами висят в люльках. Видишь? Что они делают?

— Расшивают пазы стеновых панелей, — обиделся Митрофан, что его экзаменуют по таким пустякам.

— А как расшивают?

— Обыкновенно, раствором, мастерками.

— Вот именно — мастерками, как в прошлом веке, А болтаем о научно-технической революции.

Иванчишин, боясь «перегреться», отошел от Митрофана. Ветер лютовал. Леша по привычке задрал вверх голову, хотя и знал, что на крыше никого нет.

— Есть! — неожиданно вслух произнес он.

Кто-то, пригнувшись, торчал на карнизе — железобетонном козырьке, нависавшем над стеной корпуса. Леша разыскал бригадира Чупрунова, строго спросил:

— Ваши люди на крыше?

— Так точно, монтажник Аникеев.

Это был любимец Чупрунова и самого Иванчишина: никто лучше его не устанавливал карнизы. Но сейчас Леша обозлился:

— Что ему там надо?!

— Завтра обещают плиты, проверяет готовность.

— Снять! — скомандовал Иванчишин.

— Как?

— Как угодно, хоть башенным краном, — отрезал Леша. — Снять и доставить ко мне в управление…

Аникеев явился только к концу рабочего дня и, желая смягчить гнев Иванчишина, четко представился:

— Товарищ начальник управления! Монтажник Аникеев прибыл по вашему приказанию!

Но у Леши уже прошел гнев. Он протянул руку Даничу, незлобиво буркнул:

— Жизнь надоела?

— Никак нет, только во вкус вхожу.

Перед Иванчишиным стоял стройный парень в ватнике, в немножко сдвинутой набок каске, черноглазый, обветренный, с голой шеей, с расстегнутым воротником рубашки.

— И на крыше так?

— Не люблю, когда одежда стесняет.

— Ну что с тобой делать, Данила? Гауптвахты здесь нет… Вот тебе деньги, купи шарф и с голой грудью на стройке не появляйся.

— Ну что вы, я с премиальными больше вас получаю.

Иванчишин сунул ему бумажки в карман ватника, повторил:

— Бери! Ради сына, ради жены.

— Мне б ради них отдельную квартирку. Четыре года в бараке в маленькой комнатке. Детскую кроватку купил, а поставить негде. И мать сюда просится.

— Новый дом введем — будет.

— Н-да, невеселая перспектива, — улыбнулся Данич. — Зря послушался, сиганул бы вниз головой с карниза.

Иванчишин положил руку на упругое плечо Данича, легонько подтолкнул к двери, посмотрел вслед, вспомнил его историю появления в Алюминстрое.

Аникеев приехал сюда из батумского пограничного отряда, полтора года работал плотником-бетонщиком. И каждую неделю получал от матери письма, пропитанные слезами:

«Дорогой сыночек Даня! И ты, и я, и все наши отцы, деды и прадеды родились и жили в Твери. В войну фашисты начисто снесли наш город Тверь, наш Калинин. Можно было остаться на Урале, куда эвакуировались, ан нет, вновь вернулись на родное пепелище, все заново отстраивали. Сам помнишь, как пошел в новую школу, как строились текстильные фабрики, вагоностроительный, экскаваторный и другие заводы. А жилые дома?.. Неужто в родном городе для тебя не найдется работы? Даничка, родной! Из трех сыновей в живых только ты остался. Что же мне делать дальше, стареющей, одинокой?»

Аникеев не выдержал, пришел в комнату к секретарю комсомольской организации Леше Иванчишину, выложил на стол все письма. Потом долго сидели молча, растерянные, удрученные.

«Поезжай, Данич!» — твердо сказал Леша.

«Я вернусь, я вернусь! — убеждал Аникеев Иванчишина на вокзале. — Два, от силы три месяца, и снова буду на «нулевом цикле».

Леша молчал, он знал, что прощается с Даничем навсегда.

Вернулся Аникеев почти через три года с материнским благословением.

«Все делал, чтобы не огорчать маму, не показать, где витают мои мечты, но разве проведешь ее? Год присматривалась, два присматривалась, на третий заявила уже двоим: «Ладно, поезжайте, только внуки пусть рождаются в Твери». Эту просьбу мы выполнили: сын, Алешка, родился в Калинине… В вашу честь назвали, — смущаясь, добавил Аникеев…»

…Иванчишин, вспоминая эту историю, подумал: «Золотой народ! И в каком долгу мы у этого народа! Все радовались, все верили: строим дом для себя. Но остановились на фундаменте. Как теперь смотреть людям в глаза?»

Строители — шумливый народ. Это, вероятно, объясняется тем, что им все время приходится перекрикивать пулеметные очереди пневматических молотков, гул моторов, завывание ветра. И сейчас в приемной управляющего трестом, в коридоре стоял сплошной гул.

Начальник диспетчерского отдела Захаревский — низкорослый, полнотелый, точно замешенный на одной крупчатке, — еще не отдышавшийся после подъема на второй этаж, перехватил Вараксина, выдохнул:

— Потрясающая новость. Потрясающая! Возникло дело об импичменте начальника девятого стройуправления.

— Да что ты? — удивился Вараксин. — Невероятно.

— Почему невероятно? Зарвался. Не только с нами, даже с Главным не считается, ну тот ему и выдал. Скоро заявится к кадровикам с протянутой шляпой.

Митрофан злорадствовал: раз до диспетчерской службы дошла эта новость, значит, известно всему тресту. Достукался, не пожелал прислушаться к добрым советам. Интересно взглянуть со стороны, как он держится. И удивился увиденному и услышанному. Как всегда, Алешка был в окружении заядлых спортсменов, и обсуждались здесь не строительные дела, а спортивные новости. Потом вниманием Митрофана завладела Мара Сахаркевич, она притулилась к стенке, торопливо вносила записи в свой блокнот. Он откровенно любовался ее красивым озабоченным лицом, ее изящными, подвижными пальцами пианистки, а не кровельщицы. Неслышно подошел к ней, взял за руку, остановил бег карандаша, пошутил:

— Перед смертью не надышишься. Кстати, я ни разу не видел, чтобы ты выступала по конспекту.

— Вы тоже должны выступить. Мне кажется, сегодняшнее совещание будет решающим для встречного плана.

Вараксин и Мара вместе вошли в кабинет, сели рядом.

Управляющий трестом Скирдов дочитывал срочные бумаги, механически кивал входившим. Магидов рассматривал участников совещания: начальники строительных управлений и субподрядных организаций, председатель постройкома, ответственные работники треста — необходимые люди. Бригадиры Муромцев, Колотов, Чупрунов — эти нужны для утюжки. А остальные зачем? Статисты, свидетели, критиканы? Многих Главный даже в лицо не знал.

Настроение Андрея Ефимовича портилось. Причин для этого было предостаточно. Подвесил Иванчишина, не довел дело до конца. Кто знал, что Скирдов прилетит так внезапно? Раньше всегда позвонит, известит, А сейчас как гром с ясного неба. И не захотел предварительно обговорить хотя бы принципиальные вопросы, которые Магидов будет ставить в докладе. Уклонился от обсуждения и Таранов. Как расценить эти действия? Нет собственного мнения? Хотят заручиться поддержкой участников совещания и только тогда сформулировать свое кредо? Но почему бы не начать разговор с главного инженера, ему-то виднее.