На заводе работала вторая смена. Иванчишин подметил, что с приближением главного инженера рабочие становились внимательнее, приветливее, хотя и не оставляли работу. И сам Князев кого дружески тронет за плечо, кому козырнет, протянет руку, с кем здоровается на расстоянии, походя поясняя процесс производства, некоторые мысли по дальнейшему улучшению продукции.

— Мы, грубо выражаясь, не только гоним план, но и постоянно экспериментируем. Некоторые наши железобетонные конструкции морально устарели, их надо облегчать и укрупнять, это повысит качество строительства, ускорит работу монтажников. Но вот парадокс: сами заказчики и строители об этом не хлопочут — гоните такие, какие есть, только быстрее. Не тревожит состояние дел на заводе и главк…

К Князеву подошел рабочий, кратко, по-военному доложил:

— Не можем запустить электровибратор…

Василий Романович не дал договорить, быстро зашагал в другой конец цеха. Через несколько минут там пронзительно завыл мотор, сгущая без того плотный гул цеха.

— Конечно, нам легче выдавать продукцию в тоннах: и план перевыполняется, и премиальные растут, — продолжал Князев прерванный разговор. — Ну а как поступить со своей совестью? Ведь она неотступно следует за тобой, противится фальши даже в малом, а уж когда вопрос касается государственных интересов… Извините, наступил на больное место, — спохватился Василий Романович. — Подходим к цеху, что готовит для вас плиты покрытия.

Здесь шла спешная работа. Лязгали бетоноукладчики, завывали электровибраторы, рабочие производили укладку бетонного раствора в формы, проверяли качество, уплотнение смесей. В конце цеха уже хозяйничали работники ОТК, отсюда мостовой кран уносил изделия за пределы цеха. Главный инженер ласково похлопал перчаткой одну из плит, объявил:

— А вот и, как говорится, товар лицом. Послезавтра в десять утра он будет у вас.

— Завтра, Василий Романович, завтра! — упрашивал Леша.

— Не могу, они должны затвердеть и еще раз попасть под надзор ОТК.

— Тогда хоть не к десяти, а к девяти утра.

Они вышли во двор. Выпуклые глаза подсиненных звезд на темном небе предвещали морозную ночь. А завод дышал теплым, влажным испарением, и здесь чувствовалось натужное завывание моторов. Они остановятся только в полночь, но полноценного отдыха все равно не получат. Ночью пойдет профилактика, очистка и смазка каждого узла бетоноукладчиков, подготовка всех технических средств, всего оборудования к бесперебойной работе утренней смены.

— Товарищ лейтенант, что это за аппендикс присосался к основному корпусу?

— Это и есть возбудитель нашего беспокойства. На заводе нет метра свободной площади, хозспособом возвели вот эту пристройку, в ней и экспериментируем. Но в массовое производство новые конструкции запустить не можем. Действующие цехи не остановишь, перестройка на ходу замедлит строительство алюминиевого завода. Дешевле и разумнее строить новый корпус, но пробить этот вопрос невозможно. Нас уже зовут дезорганизаторами, смутьянами, чуть ли не вредителями. — Князев взглянул на часы. — Поторопимся, директор ждет нас.

Кузьма Прокофьевич закрыл папку с чертежами, поднялся:

— Ну, как наши танкисты?

— Тяжелая у них работа, — посочувствовал Иванчишин.

— Да, не мед. Многовато ручного труда, слаба вентиляция, повышена влажность. Стараемся облегчить. Разработали более прогрессивные металлические разборные типы форм, в которые закладывается смесь, принципиально новые железобетонные конструкции — легче, проще, экономичнее, — добиваемся изменения процесса производства. Но в какой борьбе все это рождается! Вот где можно устать, — сказал директор, метнув взгляд в сторону Иванчишина.

Леша мгновенно покраснел. Надо же было ему обронить эту беспомощную фразу о своей усталости при прошлой встрече, но, заметив во взгляде директора не укор, а скорее добрую иронию, немножко успокоился и бодро спросил:

— А с кем боретесь?

— Представьте, с теми хозяйственниками, которые больше других кричат об оргтехнике, об индустриальных методах строительства, которые кровно заинтересованы в повышении темпов производства. Парадокс? А чем мотивируют? «Послушайте, директор, это же сумасбродство — перестраивать новый завод». А что делать, если уже при рождении в утробу этого завода заложены омертвевшие схемы?

Звякнул телефон. Снегов, прежде чем снять трубку, посмотрел на часы и неведомо чему улыбнулся.

— Алло… Закругляюсь… Все будет в темпе. — Он тихо, словно боясь кого-то обидеть, положил телефонную трубку, взглянул на собеседников. — У меня нет настроения прерывать нашу беседу, а у вас?

— Тоже, — торопливо ответил Иванчишин за двоих.

— Тогда за мной.

Они сели в утепленный газик, водитель рванул на предельной скорости. Ехали молча, только когда выбрались из вездехода, Кузьма Прокофьевич объявил:

— Сегодня у жены день рождения, пятьдесят один год. Но я вам про возраст ничего не говорил. Условились? — Снегов своим ключом открыл дверь, с порога крикнул: — Тамарочка, я им не говорил, что у тебя проклевывается пятьдесят второй!

— Кому им? — послышался из кухни женский голос.

В коридор вошла женщина — высокая, стройная, с подкупающе теплой улыбкой на продолговатом красивом лице, с приветливыми черными глазами, в тщательно причесанных темных волосах просвечивалась серая паутинка.

— Васю Князева тебе не надо представлять. А это бывший пограничник Алексей Иванчишин.

— Попозже не могли? — не расставаясь с улыбкой, спросила именинница.

— Могли, конечно, — в тон ей ответил Кузьма Прокофьевич, — но ты же пригрозила, что не откроешь дверь.

На, узорчатой скатерти стояли бутылка шампанского, коньяк, полдюжины тарелок с закусками. Иванчишин никак не рассчитывал попасть с корабля на бал, держался скованно и вместе с тем был рад возможности побыть вместе со Снеговым. Хозяйка не оставила времени на раздумья, повелительно указала мужчинам на стулья, предупредила:

— О заводских делах — ни слова.

— А о танкистах можно? — улыбаясь, спросил Кузьма Прокофьевич.

— Три минуты.

— Уложусь, — пообещал Снегов и обратился к Иванчишину: — Мы говорили о трудностях и о том, как с ними бороться. У вас могло сложиться впечатление, что борцов двое: главный инженер Князев и директор Снегов. Ошиблись. Какие у нас ребята! На некоторых заводах…

— Кузьма! — остановила его Тамара Михайловна.

— Я же о танкистах, — развел руками Снегов. — На некоторых заводах даже текучесть кадров планируется, все равно как расходование стройматериалов, а на нашем за год уволилось всего четырнадцать человек, и все по уважительным причинам: ушли на учебу, взяли на работу в горисполком, выдвинули бригадирами на другие предприятия. Часто задумываюсь: что сплачивает коллектив? Марка завода, условия работы? Сомневаюсь, мы об этом уже говорили. Главная причина здесь — воинская дружба, идейная зрелость и необыкновенное трудолюбие. Танкист как: час в машине, остальное время — вокруг нее, изучает, чистит, смазывает, проверяет, то есть приводит в боевую готовность. Почти сутки в промасленном комбинезоне. А ведь любит, любит свою громадину, ценит металл, из которого она выкована. Берусь доказать: нет в армии трудолюбивее человека, нежели танкист.

— Что же ты пограничника обижаешь? — укорила Тамара Михайловна.

— Пограничник идет особой строкой.

— А не умаляете вы свою роль на заводе? — спросил Алексей.

— Умаляет, — подтвердил Князев.

— И меня в орбиту своих дел включил, — призналась хозяйка. — Детсады, путевки, жилье, свадьбы, только и слышу: напомни, устрой, помоги, похлопочи. Загляните в мой блокнот около телефона: личный секретарь-надомник.

— Ну а как же, Тамара? У нас и здесь армейский закон: сам голодай, а солдата накорми. Да не только хлебом единым жив рабочий. Отними у него государственную перспективу в строительстве алюминиевого гиганта, в реконструкции нашего бетонного завода, и он сникнет, превратится из хозяина в пассивного исполнителя: от сих — до сих. Но кое-кому все еще приходится доказывать: наши рабочие не просто управляют бетоноукладчиками, электровибраторами, но и глубоко мыслят, творят, вносят десятки рационализаторских предложений, видят иногда дальше, чем мы.