ГЛАВА СЕДЬМАЯ

На второй день было созвано расширенное заседание парткома треста. Обсуждался вопрос о доведении до коммунистов и всех строителей итогов совещания в крайкоме партии. Юра Носов посидел, послушал и недовольно бросил:

— Не понимаю. Есть верный способ — партийно-хозяйственный актив. И не тянуть, провести завтра.

Управляющий Скирдов охладил его:

— А с чем выйдем к народу? Расскажем, за что нас высекли? Они и так знают. Надо наметить конкретную программу действий по наращиванию темпов строительства.

Это означало: покончить с междоусобицей в управлении треста, активизировать работу отделов, особенно планового, технического, диспетчерского, добиться полного использования строительной техники. Обратить особое внимание на рационализаторские предложения по ускорению выемки грунта под будущий электролизный корпус, вплоть до взрывных работ, благо саперы свои, на повышение производительности труда в сложившихся тяжелых зимних условиях. Но один вопрос — приостановить утечку кадров — надо было решать немедленно.

Яша Сибиркин внес предложение отправить оставшихся без дела кровельщиков, монтажников, отделочников в отпуск. Конечно, март для строителей не отпускной месяц, но, если по-человечески объяснить им сложившуюся обстановку на строительстве, ропота не будет.

Точкин посоветовал провести собрание с рабочими, покинувшими стройку. На него недоуменно посмотрели, загудели: «Ищи ветра в поле», «Новая метода воспитания — форум летунов». Но Борис настаивал:

— Большинство рабочих испугали не материальные затруднения, а сквозняки волюнтаризма, как справедливо подметил товарищ Иванчишин. Строитель думает не только о получке, он хочет знать, во имя чего трудится, живет. И разыскать ушедших нетрудно — все осели в Красноенисейске, живут в наших домах и общежитиях.

Точкина поддержал Генрих Юркин, секретарь комитета комсомола треста:

— Верно, Борис, любые формы работы хороши: собрания, солдатские посиделки, индивидуальные беседы, особенно с провинившимися.

Одобрил и Таранов, напомнил, что секретарь крайкома Венчлава одной из первостепенных задач поставил идейно-политическое сплочение коллектива строителей. Точкин прав: у рабочего тоже должна быть ясная перспектива, он не робот, а творец, бесперспективность угнетает, притупляет чувство ответственности, губит начало всех начал — социалистическое соревнование.

И все-таки секретарь парткома неуютно чувствовал себя перед собравшимися «беглецами». Как и с чего начинать разговор? Ну разумеется, не с лобовых атак, поэтому он и пригласил на это собрание не начальство, а молодежь — Генриха Юркина, Точкина, Сибиркина, комсорга Юлю Галкину — товарищей по работе, комсомолу, по общежитию.

Минуты напряженного молчания. Наконец Павел Иванович заговорил, но начал с воспоминаний:

— Припомнилась мне первая беседа с Яковом Сибиркиным — вот он сидит подле меня — при становлении на партийный учет. Пришел он на второй день после прибытия эшелона демобилизованных, парень не прицеливался, не раздумывал, решил твердо осесть в Сибири, а начало разговора с ним обескураживало. Спрашиваю: «Прибыли, значит?» «Так точно, сразу после отбоя», — отвечает он. «Значит, отдыхать собрались?» «Согласно уставу», — чеканит Яков. «Вы что-то напутали, у нас не санаторий, а поле битвы».

— Так это ж иносказательно, символически, — подсказал Сибиркин.

— Теперь-то и мне по душе эта символика — «после отбоя»: с одного боевого рубежа на другой. А как быть, товарищ партгрупорг, — вновь обратился он к Сибиркину, — если некоторые солдаты покидают поле боя?

Сибиркин понимал, что вопрос адресован не ему, помалкивал, улыбался в кулак, да и секретарь парткома не ждал ответа, он пытливо вглядывался в лица присутствующих. Конечно, собравшихся интересуют дела на стройке, иначе не явились бы. Таранов не скрывал — порадовать пока нечем, нависла угроза невыполнения квартального плана. Жестокие испытания ждут строителей и в последующие месяцы, они станут решающими: выйдет трест из прорыва или будет ковылять до конца года. Откровенно рассказывал и о работе комиссии крайкома партии, ее крутых выводах, о кадровых изменениях в управлении треста, о том, как эти вопросы обсуждаются в бригадах, на строительных участках, какую активность вызвали у рабочих.

Слушали все, но держались по-разному. Одни казались смущенными, видно, ожидали порки. Уж так повелось в докладах, выступлениях: вначале — за здравие, потом — за упокой. И возможно, прикидывали: «Пороть-то есть за что, пошли на поводу личных обид, а обиды, как известно, плохие советчики. Вон Борька, Яшка, даже Юлька оказались принципиальнее: поправляют ошибки, борются с трудностями и наверняка выйдут победителями. Лучше бы секретарь парткома один сидел за большим столом, не казнил нас присутствием товарищей».

Другие — бесстрастны, с ироническим прищуром глаз, в которых можно было прочесть: «Обещалкины у рабочего класса не котируются. Сказал — сделай, распределяй квартиры не по поэтажным чертежам, а вручай ключи, пускай в ванную горячую и холодную воду. Ну, чем еще решили заманить, что пообещать? Послушаем — да и лататы, сегодня хоккей по телевизору».

Особенно бесцеремонно держался высокий сутуловатый усач. Борису показалась, что он был если не вожаком, то, как говорят, запевалой среди удравших со стройки.

Третьи вроде радовались: «Давно бы так, откровенно, в полный голос и обо всем на суд рабочих. Ведь и ушли потому, что этой самой общности, теплоты не хватало. А как теперь поправить? Запись в трудовой книжке останется, любой при случае может ткнуть тебе этой книжкой под нос, ужалить: «Летун!»

Четвертые выпячивали грудь: «Ага, поняли, чего наш брат стоит. Ну что ж, «лучше поздно, чем никогда», сказал пассажир, опоздав на поезд. Знаем, будете упрашивать, уламывать, а мы поторгуемся. А что? Лишняя четвертная рабочему человеку никогда не была помехой».

Но финал, должно быть, всех обезоружил: ни порки, ни упрашиваний, ни уламываний, ни обещаний, лишь скромный намек секретаря парткома:

— Мы считали и будем считать, что у вас временно изменился фронт работ, но фронтовики не покинули свои части и подразделения Алюминстроя.

А тут еще Генрих Четвертый пустил слезу:

— Извините, ребята, вот так бы и мне с вами, по душам, а не нотации читать.

И приглашенные как-то сразу оживились, начали обмениваться друг с другом репликами, выразительными жестами, но выступать не стали. Впрочем, может, и нашлись бы желающие, но и об этом их никто не просил. Прощались уже приветливее, чем здоровались, будто расходились до завтра, чтобы вновь встретиться на рабочих местах.

Повеселели и устроители. Таранов задержал Юркина и Точкина, стали ждать. Сразу, да еще при всех, трудно давать задний ход, а через несколько минут по одному, а может, и группами начнут возвращаться с заявлениями, просьбами. Потекли долгие минуты ожидания: пять, десять, двадцать…

Никто не вернулся.

Да, март для сибиряков не отпускной месяц, и тем не менее ропота не было, а рыболовы даже обрадовались: когда же и посидеть над лункой, как не в марте!

Но не всех захватывали караси, лещи, щуки, некоторые решили путешествовать. Первым исчез Яша Сибиркин, исчез без огласки, без рукопожатий, без «посошка». Вслед за ним, дней через пять, скрылся Гена Ветров. Из женского общежития пропала Юля Галкина. Иван Щедров запил, начал заводить новые знакомства и поразился, как это легко делается. Он нашел своеобразный пароль — папироса во рту. Вот идет или сидит красавица с мертвенно-синими веками, с седыми волосами парика, с маслянисто-красными губами и дымит, как фабричная труба. Ты подходишь к ней: «Разрешите прикурить?» «Пожалуйста…»

— Ба-албес, — покачиваясь, сказал Иван встретившемуся в коридоре Симагину.

— Эй ты, женихатик, поосторожнее в выражениях.

— Балбес не ты, а я, — туго проворачивая слова, признался Иван.

— Ну, это другой разговор, — смилостивился Кирка. — Какую дрянь пил? Псиной от тебя песет.

— Так же, как и от тебя, когда закладываешь.

— После вытрезвиловки не закладываю.

— Ишь святой, хоть вместо иконы в рамку вставляй. Давно?

— Что давно?

— Святым стал.

— Объясню, только дай умыться. Иди в нашу комнату, не колеси по коридору.