Налетевший шквал сбил Юлю с ног. Гена поднял ее, прижал к себе, защитил от ветра. Девушка уткнулась лицом в поднятый воротник его пальто. Ее бил озноб, дрожали руки, плечи, стучали зубы. Гене показалось, что она даже простонала.
— Юля, ты больна? — испуганно проговорил Ветров.
— Нет, нет, Гена, мне очень хорошо. Я постою еще одну минутку, только одну минутку. Вот и все, Гена, пошли.
— Куда?
— Я не знаю.
Они повернули к вокзалу…
Плацкартных мест не было, пришлось всю ночь стоять в коридоре вагона. Ветров и проводница уговаривали Юлю сесть и даже прилечь в служебном купе, она отказалась. Гена ставил ногу на приступок, пытался усадить девушку на колено, она не согласилась, а лишь попросила:
— Можно мне держаться за твою руку?..
Красноенисейск угадывался по светлому куполу неба. Этот купол все расширялся, розовел, приближался. Юля вдруг с силой сжала руку спутника, но сказала едва слышно:
— Гена, я тоже скоро уеду отсюда.
Магидов с подчеркнутым достоинством вошел к управляющему, положил на стол объемистую тисненую папку, стараясь не смотреть в лицо Скирдову, спросил:
— Кого представили на мое место?
— Я не представлял.
— Конечно, мы остались чистенькими. Зачем действовать самому, когда можно найти послушненьких исполнителей, они и уличат, и кому надо подскажут, напишут, провалят на партийной конференции, распустят сплетни о семейных неурядицах Магидова. Я не уйду из треста, товарищ Скирдов, не приму на себя добровольно ответственность за провалы в Алюминстрое. Вы должны знать…
— Ничего я больше не хочу знать, Андрей Ефимович. — Скирдов встал, показывая, что разговор окончен.
Главный едва не столкнулся в дверях с секретарем парткома, но не поздоровался, будто разминулся с незнакомым.
— Воспитание добром? — улыбнулся Таранов, намекая на просьбу управляющего оставить Магидова в тресте.
— Н-да… Можно поправить заблудшего, помочь недостаточно подготовленному, сдержать торопливого, но переубедить честолюбивого… Опаснейшие люди.
Семен Иулианович вышел из-за стола, задержался около книжного шкафа с внушительными корешками книг полного ленинского издания, точно хотел посоветоваться с автором. Потом спросил секретаря:
— Кого бы ты предложил вместо Магидова?
— Лешу Иванчишина.
— Боюсь, что его заберут от нас. Второй раз вызвали в Москву.
Зазвонил телефон дальней связи. Скирдов снял трубку.
— Да, я. — Обернулся к Таранову: — Легок на помине. — Нам? Конечно нужен… Я правильно понял: вопрос уже решен? Ну что ж, руки вверх. Передайте ему привет. — Положил трубку. Улыбка разгладила лицо Скирдова, он сообщил: — Состоялось решение: Леша Иванчишин, нет, Алексей Александрович Иванчишин переходит на работу в строительный отдел Центрального Комитета партии. Завидная судьба у человека: пограничник, бетонщик, монтажник, бригадир, начальник строительного управления и вот…
В начале апреля меня неожиданно пригласили в горвоенкомат. Военком полковник Филимонов принял лично. Я почему-то представлял, что все военкомы, от районного до столичного, непременно пожилые, раздобревшие, переставшие следить за военной выправкой, так как строевых учений у них нет, физкультуры тоже, и имеют они дело, главным образом, с гражданскими людьми: призывниками, пенсионерами, а передо мной стоял среднего роста человек, сухощавый, спортивного склада, подтянутый, словно собирался проходить перед парадным солдатским строем.
Сам стоял, а меня усадил, и я чувствовал: еще несколько минут — и стул подо мной задымится. Слава богу, и он сел, нет, пожалуй, не сел, а опустился, не шелохнувшись, корпус прямой, как у пианиста. И не сводил с меня больших карих пытливых глаз.
— Ну что ж, сержант запаса Точкин, заочно мы уже знакомы, вызвал на «очную ставку». — Худощавое лицо полковника расплавила добрая улыбка, в карих глазах разгорался дружеский огонек, но заговорил серьезно, деловито: — Заинтересовали меня ваши солдатские посиделки.
— И сюда дошло? — почему-то смущаясь, спросил я.
— Мы очень далеко от Алюминстроя?
— Я не то хотел сказать, — поправился я. — Это наше местное творчество.
— Ошибаетесь. Ошибаетесь, — подчеркнул полковник. — Это, если хотите, всенародное дело.
Военком, безусловно, переоценивал мои заслуги, и потому я отвечал скороговоркой. Филимонов остановил меня:
— Подробнее. С чего начали, как проводили, кто присутствовал, что говорили, резонанс среди бывших воинов.
Пришлось рассказывать обстоятельно. А полковник все подбрасывал и подбрасывал вопросы: сколько демобилизованных воинов на стройке, из каких родов войск, как работают, много ли коммунистов, ударников, общественников, имеющих среднее образование. Потом переключился на мою персону: поддерживаю ли связь с сослуживцами, с офицерами пограничных застав, не тянет ли в те края, почему именно меня назначили комиссаром эшелона, по чьему совету поступил в вечерний университет марксизма-ленинизма — и совсем огорошил последним вопросом:
— Сержант, у вас не возникало желания стать кадровым офицером, пойти в военное или военно-политическое училище?
Я раздумывал долго, — наверно, секретарская должность приучила к осмотрительности: семь раз отмерь, один отрежь. Тверд был лишь в том: если пойду, то в военно-политическое училище. Небольшой, но, вероятно, самый тяжелый период работы партгрупоргом, секретарем бюро, членом парткома еще раз подтверждал истину: марксизм-ленинизм — наука всех наук. Строитель, военный, ученый — все должны знать, во имя чего работают, творят, живут…
Талка второй день плачет. Больше всего ее обидело, что я принял решение, не посоветовавшись с ней. Сегодня, по возвращении с работы, я вновь застал ее в слезах. Она выговаривала:
— Мы советовались по самым мелким вопросам: как провести вечер, воскресный день, что прочитать, посмотреть по телевизору, а о коренной ломке жизни — ни слова. Это, это неуважение, бездушие, эгоизм — я даже не знаю, как точнее определить. Кто мне шептал все эти ночи: теперь уж навсегда вместе, Талка, навсегда! Да, мы радовались и сибирскому небу, и морозным вечерам, и моему институту, и этой чудесной квартире, где от каждой вещи, от каждого предмета веяло теплом нашей встречи, нашего счастья, нашей любви. Да, да, нашей любви! И вот итог: оставайся здесь, в чужой квартире, в незнакомом городе, без родных, близких, друзей. Не хочешь — вновь поезжай в Краснодар с повинной…
Затем вообще перестали разговаривать, молча расходились, сходились, садились за учебники, ужинали. Молчало радио, поблескивал темным экраном телевизор. Потом Наташа сообщила: в общежитии института освободилось одно место, она должна занять его.
В конце апреля зашла, чтобы взять свои вещи, и объявила: на первомайские праздники улетает в Краснодар. Запретила даже провожать ее. Все. Чужие…
Нахлынули воспоминания последнего месяца, и каждое оставляло рубец на сердце. Встреча на вокзале, устройство в гостинице, Дворец бракосочетаний, свадьба, ключи от квартиры, мы вдвоем, и весь мир, все земное крутится вокруг нас. Тяжкие мысли не давали покоя, давили на затылок, сжимали грудь, и все-таки я не мог отступиться от своего решения. Это не просто освоение новой профессии, а посвящение всей жизни непосредственной защите Родины. Я не мог отступиться и потому, что стал в какой-то мере инициатором, нештатным помощником военкома в комплектовании военных училищ ребятами, прошедшими армейскую школу и первую ступень рабочего университета. Ты поймешь это, Талка, ты благородная, чуткая, умная…
Вечером в квартире Точкина неожиданно появились Юля и Гена. Борис, кажется, ни разу не видел Юльку такой красивой. Нет, не то слово — сияющей от захватившего ее в полон безмерного счастья. На ногах у нее модные туфли на массивной «платформе», ей хотелось быть выше. Чудачка. Она худенькая, тоненькая, но рост у нее высокий, а за ростом Ветрова и на «платформе» не угнаться. Можно было догадаться о причине ее радостного возбуждения, но смущало настроение Гены. Он был больше чем всегда застенчив, робко посматривал на девушку и молчал. Юля пыталась расшевелить его:
— Гена, начинай же! — Но, поняв, что Гену сегодня не разогреть, начала сама: — Боря, до праздника Великой Победы осталось меньше двух недель. У мемориала в честь погибших воинов-сибиряков будет зажжен Вечный огонь славы, доставленный из Москвы с могилы Неизвестного солдата. Как мы отметим этот праздник? Да что вы оба, онемели? Была бы Мара — уже сейчас кипела бы подготовка комсомольцев к этой знаменательной дате.