Допустим, что и в высший орган проникли сведения о ненормальных взаимоотношениях среди руководителей треста, о их личных недостатках. Ну что ж, Магидов и сам не отрицает: характер у него не золотой. Он требователен, иногда резок, не ищет спокойной жизни, ассоциирующейся у него со стоячим болотом; не все работники стройуправлений его жалуют — он не умеет и не хочет подлаживаться к ним ради завоевывания дешевенького авторитета. Допустим, что туда дошли слухи о семейной размолвке…

Магидов споткнулся о порог столовой, выругался. Пустая квартира угнетала его, шаги отзывались глухими ударами, словно он шагал по гулкому коридору. Купленная в свое время стереофоническая магнитола молчала, набор пластинок с классической музыкой пылился. Правда, эта музыка производила впечатление на гостей да на Марью, у него же не хватало терпения даже одной симфонии Бетховена дослушать до конца. И тех, кто часами просиживал в филармонии на концертах заезжего симфонического оркестра, считал бездельниками. Показуха. Вот какие мы интеллектуалы, обладаем исключительным слухом, необыкновенным чувством вместе с композитором и дирижером сопереживать, искать глубину лиризма или бунтарства, революционного пафоса или личной драмы, раскрываемых музыкой. Он тоже знал краткие аннотации отдельных произведений, мог щегольнуть перед гостями своей эрудицией, но вот в эти тяжелые дни, убивая время, он пробовал, не глядя на надписи, проиграть несколько пластинок, но так и не угадал ни одного автора музыкальных произведений.

Угнетало и другое: откуда в квартире столько пыли? Он старался не открывать даже форточек, тщательно очищал подошвы обуви у входной двери. И куда подевались все эти швабры, веники, тряпки, щетки, губки, которыми пользовалась жена, не забрала же она их с собой?! Пол при ней блестел как зеркало, он тоже однажды пустил в ход полотер, но паркет не блестел, а лишь покрылся темными кругами и напоминал кожу пятнистого оленя. И сама пыль стала какой-то въедливой, она садилась не только на кровати, столы, стулья, от нее темнели люстры, даже чашки, блюдца, тарелки, которыми он пользовался, стали менять свой цвет, хотя он добросовестно подставлял их под горячую воду.

А как очертели эти бутерброды, неизменная рисовая каша на обед, варить которую его научили еще у пионерского костра, батареи бутылок из-под кефира и молока, которые он приносил в портфеле. И почему он не может сварить такого вкусного кофе, какой варился в этом доме и заслуживал похвалу даже такого гурмана, как Виноградский? В другое время можно бы разрядиться, посидеть в ресторане, но сейчас бюллетень закрывал и эту возможность: кто-нибудь увидит — зазвонят во все колокола. Со злостью сорвал жестянку с бутылки «Старки», налил в стопку, достал бутерброды с полузасохшей колбасой.

И надо же, именно в этот момент принесло Колонну, секретаршу, привезла зарплату, осведомилась:

— Как самочувствие, Андрей Ефимович?

— Утром было тридцать семь и пять, — соврал Магидов, — а что будет к вечеру — одному богу известно.

— Может, подвезти обед, ужин?

«Вот ведьма, — выругался про себя Магидов. — Все-таки изловчилась, заглянула в столовую через его плечо, увидела содержимое на столе, но будто и глазом не повела, просто так, переступила с ноги на ногу. А может, и впрямь попросить ужин, какая-никакая, а все же баба», — подумал Магидов, но тут же и отмахнулся от этой мысли, поблагодарил за заботу, попросил:

— Скажите водителю, чтобы к семи вечера подъехал, один ученый медик узнал, что я прихворнул, настаивает на встрече.

Магидов стоя выпил налитую стопку, зашагал по уже проложенному за эти дни маршруту. Домашние дела и приход секретарши вновь навеяли мысль: примириться с Марьей. Она и сама, наверное, одумалась, испугалась своей бабьей прыти.

Магидов купил бутылку шампанского, торт, коробку конфет, рассчитал время прихода жены с работы и направился с визитом. Ему, как и прошлый раз, открыла дверь Гелена Ивановна Сахаркевич. Она выручила его, не заставила объяснять причину появления, приветливо попросила раздеться, указала на кресло, а сама удалилась в другую комнату, видимо, предупредить жену. Андрей Ефимович воспользовался паузой, поставил на стол бутылку шампанского, раскрыл торт, конфеты. Может, эта своеобразная визитная карточка избавит его от поиска бархатистых слов, ласкающих слух женщин.

Гелена Ивановна, наскоро переодевшись, вошла, удивилась щедрости гостя, поспешила сообщить:

— Марии Николаевны нет. Уехала в командировку по делам завода, — прибавила хозяйка.

Магидов внутренне усмехнулся: его жена, затворница, не умевшая написать толково заявления в ЖЭК, едет в командировку, представляет завод. Они сговорились, набивают цену супружнице. А ничего не поделаешь, придется с серьезным видом проглотить и это сообщение. Он попросил у хозяйки бокалы, тарелочки, но она воспротивилась:

— Зачем? Это не для меня.

— А может быть, даже лучше, что мы вдвоем. — Но, заметив вопросительный взгляд Гелены Ивановны, пояснил: — Никто не поверит, чтобы женщины, живущие вместе, не делились впечатлениями о делах семейных, а мне не безразлично, что думает обо мне Мария Николаевна, что следует предпринять, чтобы покончить наконец с этим нелепым положением.

Хозяйка поставила бокалы, разрезала торт, разложила по тарелкам. Магидов вместо тоста признался в искреннем намерении помириться с женой, хотя и не чувствует своей вины перед ней, высказал надежду, что и Гелена Ивановна поможет ему в этом. После третьего бокала он осмелел, начал приводить примеры глобальных семейных конфликтов, но чтобы вот так, из ничего, сделать трагедию, как поступила его жена, — не лезет ни в какие ворота. Это блажь, плоды безделья, наушничества соседей по квартире, какой-то психический заскок… Ну хорошо, он извинится, будет говорить с ней о служебных делах, в которых она ничего не понимает, приглашать в гости соседей, которых терпеть не может…

— Андрей Ефимович, — перебила его хозяйка, — позвольте со всей ответственностью заметить: вы не знаете свою жену.

— Так, — буркнул Магидов, поднялся, заходил по комнате, как делал у себя в кабинете, но, спохватившись, вновь уселся на свое место, впился глазами в хозяйку: — Так. Что же она наговорила на меня?

— Ничего. Она настолько деликатна, что ни разу не коснулась ваших личных взаимоотношений.

— Тогда откуда подобное заключение?

— Я педагог, Андрей Ефимович.

Это «я педагог» прозвучало в ушах Магидова, как «я философ» или «я прокурор».

«Да, эта женщина не страдает скромностью, как и ее дочь Мара, — подумал он. — Послушаем, что еще изречет новоявленный «философ». Хозяйка заметила недовольство гостя, стала пояснять:

— Педагогу должны быть непременно присущи качества психолога, без этого свойства ему трудно претендовать на роль воспитателя.

— Ну что ж, воспитывайте, — Магидов попытался придать иронический тон так круто повернувшемуся разговору. — Я вас слушаю.

— Вам было кого слушать, Андрей Ефимович. Мария Николаевна умная, эрудированная и удивительно чуткая женщина. Она покорила не только меня, но и дирекцию завода, возглавляет сейчас группу… — Она замялась. — Я не очень разбираюсь в структуре заводоуправления, но ей доверили какой-то большой участок работы и уже не в первый раз направляют в ответственную командировку.

Хозяйка не переставала нахваливать Марию Николаевну, но Магидов уже не слушал, он машинально подливал в бокал вино, медленно пил, блуждая взглядом по стенам простой, но уютно убранной комнаты, и этот уют делал ее жилой, а его богато обставленные хоромы казались ему пустынными. Но одна фраза хозяйки больно задела его: «Мария Николаевна уже другая, вы ее не узнаете, она почувствовала себя раскованным, самостоятельным человеком».

Магидов поднялся из-за стола, насмешливо поблагодарил:

— Спасибо за урок педагогики, только перед вами сидел не школьник, а главный инженер треста.

— И этот ответ я предчувствовала, Андрей Ефимович, но не могла кривить душой…

Неизвестно, кто и когда окрестил возвышенность рядом с территорией Алюминстроя холмом Юности, но название укоренилось. Возможно, потому, что зимой этот холм заполняли подростки, молодежь с лыжами и санками, он служил стартом массовых соревнований, сюда часто приводили экскурсантов — школьников, студентов, чтобы показать широкую панораму гигантского строительства. На холме Юности любил бывать и Семен Иулианович Скирдов. Здесь как-то ярче, объемнее оценивалось то, что уже сделано, что и как делается в настоящее время и что предстоит совершить в будущем. Но после приезда из-за границы Скирдову хотелось переименовать холм Юности в бугор Скорби.