Переговоривши с Лангутом, он отказался меня убеждать, сославшись на мою безнадежность, но водить меня в церковь вместе с солдатами настоял. И когда с осени начались занятия, в расписание было включено каждую субботу водить солдат в церковь ко всенощной. Мне приказывали становиться в строй и идти вместе с другими.
Но тут вышло новое, непредвиденное для начальства осложнение. Они не додумались до того, чтобы в расписании занятий подробно оговорить, что нужно каждому солдату делать в церкви, а из этого и пошли новые на меня наскоки и угрозы начальства. В церкви всегда получались такие картины: по ходу службы священник становился на колени, за ним грузно опускался комендант, а за ним горохом сыпались на пол и все солдаты, и я оставался один на ногах, как командир надо всеми поверженными, что, разумеется, приводило в ярость и попа, и начальство, перешептывались обычно и их
117
"дамы". Мое поведение шло вразрез с установившимся этикетом службы и смешило солдат, а поделать со мною было ничего нельзя. Не стать же приказывать, как и что делать в церкви. Нагибаясь при земных поклонах лбом до пола, и поп, и комендант снизу вверх злобно ели меня глазами и делали знаки, чтобы я также стал на колени, но я делал вид, что ничего не замечаю и продолжал спокойно стоять.
А тут пошло и другое: у меня разболелись глаза, доктор положил меня в лазарет, но упорно не верил в мою болезнь и жаловался коменданту, что я симулирую, растираю нарочно глаза, чтобы и этим досадить начальству. В письме к родным я описал свое здесь положение и сделал всем характеристику, наподобие тому, как Хлестаков описывал тех, кто принял его за ревизора. Я не знал, что мои письма вскрывают, а оно было вскрыто на почте и передано коменданту. На другой день был праздник, и, когда рота вышла из церкви, комендант принял парад и, сверкая глазами, крикнул:
-- Новиков, шаг вперед!
По обыкновению, он был под мухой и от него пахло водкой.
-- Ты, что же это, пакостник, опять художеством занимаешься! -- тыча мне под нос кулаком, заорал он. -- Да я тебя!.. Да я тебя!.. -- еле выговаривая, выкрикивал он, -- завтра мы тебя расстреляем, вот там, за церковью, я здесь царь и Бог, у меня есть инструкция, и ты это знаешь!.. по 18-й статье!.. ты бунтовщик... изменник!..
Доругавшись до слез, пьяный комендант обратился за сочувствием к солдатам:
-- А, братцы! он, сукин сын, недоволен, что царь-батюшка 47 миллионов на коронацию истратил, у его, дурака, не спросился. Дурак он, братцы?!
-- Так точно ваше высокоблагородие! -- гаркнула рота!
-- А что, у вас царь-батюшка удержал хоть грош из вашего жалованья себе на коронацию?!
-- Никак нет, ваше высокоблагородие! Сполна получаем!
-- Скотина он, братцы?!
-- Так точно, ваше высокоблагородие!
Истощив все свое начальническое красноречие и язвительные названия по моему адресу, Лангут приказал Тугбаеву вести роту в казарму, а сам, присоединившись к группе женщин, вышедших из церкви, возбужденно стал рассказывать им о своем безвыходном положении.
-- Вот, полюбуйтесь на московского художника, что прикажете с ним делать? расстрелять? У него дети, сироты будут! И так оставить нельзя!..
118
-- В чем дело, капитан, вы расстроены, что случилось? -- спросила его жена смотрителя лазарета, за которой здесь все ухаживали.
-- Он про нас художества сочиняет в письмах...
-- Ну это пустое, -- сказала она, -- в письмах мы все друг про друга пишем, и если их не читать...
-- И если еще насильно не водить людей в церковь, -- перебил ее купец Чернов, -- то и от этого греха меньше бывает.
У купца этого был сын, гимназист, который незаметно для других выискивал случаи поговорить со мной то за казармой, то в овраге под крепостью и всегда передавал мне о том, как относится ко мне здешнее "общество" и кто держит мою сторону. И в этом отношении его отец был один из первых. Правда, "птица" я был небольшая, но так как, помимо пьянства, здешнему обществу нечем было жить, то по нужде приходилось интересоваться мной.
ГЛАВА 24. ЦАРСКИЙ ДЕНЬ И ЧАРКА ВОДКИ
В декабре эта история повторилась самым глупым образом. На Николин день был праздник войсковой части, расположенной в Карабутаке. С вечера были у всенощной, и я опять стоял над всеми молящимися, как командир, привлекая внимание "общества". На этот раз в церкви было все начальство и все частные, кто только жил в форту. Командир наблюдал за мной все время, и, когда посередине службы вместо Евангелия стали прикладываться к праздничной иконе Николая Угодника, я пошел вместе с другими и тоже приложился (с одной стороны, я хотел оказать свое усердие, а, с другой -- узнать, какое впечатление это произведет на солдат и начальство). Командир быстро подошел ко мне и приказал идти за ним. На паперти он меня остановил и, приставляя кулак к моему носу, быстро, быстро стал меня бранить на все корки. Тут опять повторились угрозы и расстрелять, и зарубить меня шашкой. Мое усердие к Николаю Угоднику он понял как насмешку и рассвирепел до белого каления.
-- Ты над нами смеяться! Ты нашу веру опровергать! -- причал он в исступлении.
В это время был мороз до 30 градусов, а он был в одном расстегнутом мундире и без фуражки. Я начинал дрожать от мороза, но он, согреваемый вином, не чувствовал холода. К нам вышла одна любопытная барыня, его кума, и, точно обрадовавшись ей, капитан заговорил:
119
-- Вот, кумушка, полюбуйся, умный дурак Новиков! он опровергает нашу веру, а сам икону целует! А! ну скажите на милость: какой же умный человек станет к иконе прикладаться?! Это он, язва, нам на смех делает!
-- Оставь его, куманек, -- сказала барыня, -- ты сам опровергаешь. Ну, подумай, что ты выводишь?..
И довольная тем, что поймала его на слове, она вошла в церковь. Уже пропели "Слава в вышних Богу"; уже пели "Свете тихий, святые славы", -- а капитан все ругался и не шел в церковь.
-- Ваше Высокоблагородие! -- тревожно окликнул высунувшийся фельдфебель. -- Его благородие поручик Сумаруков спрашивает, выводить ли роту, служба кончилась.
Капитан быстро вошел в церковь, надел шинель, фуражку, сделал знак выводить солдат, и, когда они вышли и хотели, пользуясь ночью, бежать врассыпную, он грозно крикнул:
-- Рота, стройся! Смирно! Новиков, шаг вперед! Повторив снова все свои ругательства и угрозы и снова рассказав солдатам, что я не доволен коронацией, он к этому кричал, что я безбожник и опровергаю православную веру.
-- Вы видели, братцы, как он, еретик, приложился к иконе?
-- Так точно, ваше высокоблагородие, видели!
-- Скотина он, дурак?!
-- Так точно, ваше высокоблагородие!
-- Язва, зараза, сумасшедший?!
-- Так точно, ваше высокоблагородие!
-- Сукин сын, мерзавец?!
-- Так точно, ваше высокоблагородие!
Солдатам было весело, и они тоже намеренно усердствовали в ответах.
Выискивая еще новые посрамления, он приплел Толстого и стал рассказывать солдатам, что вот есть такой сумасшедший, граф Толстой, какой загубил не одну сотню таких вот, как я, дураков, Что он зараза, антихрист, христопродавец, и т. п.
-- Кабы была моя власть, -- кричал он, задыхаясь от волнения, -- всыпал бы я им по сотне горячих, они бы у меня шелковыми стали, а то одно не хорошо, другое не хорошо!
-- Правильно я говорю, братцы? -- спрашивал он солдат.
-- Так точно, ваше высокоблагородие, дружно вторили те.
120
Им было весьма любопытно и весело от таких бесед, хотя они ровно ничего не понимали, чем я провинился и за что меня тянет и ругает начальство. Не понимали и все другие, вольные, видевшие меня в церкви и теперь стоявшие поодаль, в куче, и горячо спорившие между собой.