Во время навозной возки нужно было особенно рано вставать, но мой Цингер никак не мог делать таких подвигов и продолжал бранить свое барское пузо. Чтобы побороть себя в этом, он ложился спать на голых досках, но и это не действовало, и на досках храпел до 8 часов беспробудно. Для этой же цели он заставлял обливать себя водой, стрекать крапивой, но все ничего не выходило. Его
148
жене, Екатерине Алексеевне, было за него стыдно, и она однажды сказала: "И охота вам, Михаил Петрович, так самому себя мучить? Куда торопиться, можно выспаться, а потом и работать часов с девяти". В это время моя лошадь от облепивших ее оводов сорвалась с привязи и в запряжке вбежала во двор.
-- Смотри, говорю я ей, сейчас еще 8 часов, а уже от оводов хоть бросай возку, а как же мы будем работать в обед? Не от радости, -- говорю, -- мужики встают в 4 часа, а сама работа этого требует.
Вперед мы установили очередь на кухне, и его жене через день надо было тоже мыть посуду и убирать кухню. Конечно, мы пришли к господам, а не они к нам, нам пришлось подчиняться их режиму насчет тарелок, но когда его жене пришлось мыть кучу посуды, она сразу увидала, как много лишней работы от этих тарелок и согласилась, что лучше наливать всем в одну чашку, как в деревне, и тогда будет гораздо меньше работы на кухне.
За пахоту он брался охотнее, но, пройдя 3--4 круга, снова начинал рассуждать: "И почему не могут придумать плуга с сиденьем, чтобы не надо было все время ходить за плугом, ведь этак к вечеру без ног останешься". А когда я заставлял его боронить и на поле никого не было, он садился верхом и так и ездил взад-вперед по пашне. Лошадь, по прозванию Комарь, была мала ростом, и он, сидя на ней, недоставал немного до земли ногами; но случайный прохожие все же видели его за такой работой, и в деревне смеялись над ним от души, выговаривая и мне: почему мой ученик верхом боронит?
-- Мы боимся, что под ним издохнет твоя лошадь, -- говорили они, смеясь, -- а он упадет вместе с ней и тоже подохнет. Ведь тебя тогда по судам затаскают, скажут, барина догнал до издоху.
Во время сенокоса он брал с собой большой горшок молока и, покосивши 15--20 минут, пил молоко, поглаживая себя по пузу.
-- И что это за идиотство косить траву своим горбом, -- рассуждал и здесь он, -- когда есть машины, ведь это же лошадиная работа, над ней в один час скособочишься и издохнешь. Ну, скажем, в лесу нельзя пустить косилку, или в оврагах, так там и косить не надо, пускай скот пасется, а мы должны косить только посевные травы.
Для облегчения себе в этой работе он снимал рубаху, верхние брюки и косил в нижних кальсонах. Косили мы в лесу, и как раз в такую пору, когда было много грибов, и деревенские бабы и девки очень часто проходили мимо.
149
Завидев голого человека, они с криком бросались бежать и хохотали над ним по всему лесу. Но и голому ему косьба давалась трудно, и он с половины работы уходил домой.
Под моим нажимом и чтобы доказать людям полную власть над собой, Иван Васильевич захотел бросить курить и, чтобы сразу отстранить от себя соблазн, приказал лесному сторожу распространить слух о том, чтобы курящие мужики не смели не только приходить к нам в дом, но и проходить мимо. И сколько же вся эта история наделали смеху! Через 3--4 дня Цингер не выдерживал и страшно хотел курить, но табаку не было, и поневоле надо было терпеть. В это время проходил случайно кто-нибудь из мужиков, обходя подальше наш дом. Цингер стрелою пускался за ним вдогонку в надежде попросить у него табачку, но мужик, помня его наказ, думал, что это он бежит его колотить за нарушение наказа, и также стрелою пускался от него прочь, и когда Цингер все же настигал, он орал благим матом на весь лес: "Ой, батюшки, убьет!! Ой, батюшки, караул!" И такая гонка иногда была на целую версту. Настигнув еле живого мужика, он просил у него табаку, вместе с ним курил и возвращался как ни в чем не бывало. А тем временем по деревне уже рассказывали новость: Цингер в лесу убил человека; или хотел убить, но не догнал; или убил, но не до смерти.
Если в такое время к нему приезжали знакомые, им он тоже ставил ультиматум: не курить, иначе сейчас же убирайся. Они соглашались, и он нарочно держал их по полдня, наблюдая потихоньку за тем, как они мучатся без курева.
Такие опыты над собой он повторял несколько раз, но все безуспешно. Срывался и опять начинал курить. За работой я иногда забывал об его опытах и не обращал на него внимания. А он снова бросал и через несколько дней делался настоящим дурачком, который на все смеется и ни чем не интересуется. Иногда я принимал его за больного и участливо спрашивал: "Что с вами, Иван Васильевич?"
-- Да я же 5 дней не курю, а вы и не видите, -- страдальчески говорил он, -- найдите мне хоть окурочек!
Я со смехом говорил: "Я 10 лет не курю и то не выставляюсь, а он 5 дней не курит. Люди на костры шли, самоубийством кончали, а он от щепотки говна не может отстать и у ней в рабстве находится! Ну, какой же ты после этого человек и хозяин над собою?" Мне это было только смешно, но он так и не мог отстать от этой привычки до смерти.
Считаясь либералом первой степени, он так рассуждал насчет своего землевладения:
150
-- Вот, нас обвиняют, что мы помещики, завладели землей и не отдаем ее крестьянам. А крестьяне разве отдают или отдадут другим, что у них есть лишнего? И почему мы должны быть героями и сделать такую жертву первыми? Взять чужое гораздо легче, чем отдать свое, и пускай они берут первыми, не дожидаясь нашей отдачи, тем более что у них к этому есть нужда, а у нас к отдаче никакой нужды.
О своей дворянской породе он говорил откровенно:
-- Мы вымирающее племя, между нами нет ни одного здорового человека, тот идиот, тот неврастеник, тот алкоголик, тот самодур. И все это от отсутствия здорового физического труда; мы все жиреем как свиньи, рыхлеем, и в нас мало здоровой крови.
И когда я говорил, что ему по его внешней комплекции не будет и веку, он горько улыбался и доказывал мне, что ему и жить-то осталось несколько лет. И так это и вышло. В 36 лет он заболел сахарной болезнью, и как ни лечился (даже ездил со Л. Л. Толстым в Каир, в Африку), все же умер в Москве, в Екатерининской больнице. Мир его праху! Он был вполне искренним человеком, и если не мог побороть до смерти своего барства, то и не скрывал этого ни от себя, ни от других и этим самым обличал свою дворянскую братию...
Кроме господ Фланденов, Ильинской барыни и рыжей княгини Оболенской, Лизы Херодиновой (все это в нашем Тульском уезде), с ним дружили братья Гуревичи из Маеровки и время от времени приезжали к нам в лес для бесед за полночь, на политические темы.
ГЛАВА 33. ПОХОРОНЫ НЕКРЕЩЕНЫХ ДЕТЕЙ
Когда у нас здесь, в лесу, родился второй ребенок, которого мы так и не крестили, и он через 2--3 недели умер, мы хотели похоронить его на своем Боровковском кладбище, до которого было не более пяти верст. Я обратился за разрешением к становому, но он сказал, что это его не касается, а является делом только попов. Тогда я пошел к своему, боровковскому, прося разрешить похоронить без их участия (отпевания) на нашем кладбище. Владимир Алексеевич (так его имя) сказал, что он против ничего не имеет, но что для этого нужно еще разрешение от Михаила Михайловича, в приходе которого мы жили в лесу, на вынос покойника из его прихода. Михаил Михайлович был пьян и встретил меня злобным ругательством:
151
-- А, крестить, так поп не нужен, а хоронить -- понадобился! -- кричал он мне в исступлении. -- Нет тебе никакого разрешения, ты нас не признаешь -- и мы тебя тоже!
Я сказал, что в данном случае я обращаюсь не как к священнику, а как к чиновнику, прося не службы, а бумажки.
-- А ты умен, тебе попы не нужны, тебе нужен только чиновник, ну и ступай от меня к черту, я тебя не признаю совсем...