– Странная манера здороваться, – сказал я. – Мы не виделись три… нет, уже четыре дня.

– Вы скоро совсем забудете меня, – сказала она без особого ломанья. – Что я вам!

– Неужели, став госпожой Гренер, вы лишите меня своего внимания? – спросил я, чуть-чуть ее поддразнивая. – Я не предполагал, что ваш супруг способен полностью завладеть вашей особой.

– Не смейтесь, Август, – серьезно произнесла Янковская. – Очень скоро нас разделит целый океан.

Я решил, что это – фигуральное выражение.

– Мы с Гренером уезжаем за океан, – опровергла она мое предположение. – Мне жаль вас покидать, но…

Она находилась в состоянии меланхолической умиротворенности.

– Как так? – вполне искренне удивился я. – Как же это профессор Гренер отказывается от участия в продвижении на восток?

– Видите ли… – Она потупилась совсем так, как это делают девочки-подростки, когда в их присутствии заходит разговор на смущающие их темы. – Гренер внес свой вклад в дело национального возрождения Германии, – неуверенно произнесла она. – Но, как всякий большой ученый, он должен подумать и о своем месте в мире…

Ее речь была что-то очень туманна!

– Впрочем, лучше спросите его об этом сами, – сказала она. – Он заедет сюда за мной, в конце концов мне теперь остается только сопутствовать ему…

Она выступала в новой роли.

Действительно, Гренер появился очень скоро. Полагаю, он просто боялся оставлять надолго свою будущую жену наедине с Блейком, у которого с таким трудом ее, как он думал, отнял.

Ученый генерал на этот раз произвел на меня какое-то опереточное впечатление. Он порозовел и сделался еще длиннее, движения его стали еще более механическими, он двигался точно на шарнирах, вероятно, ему хотелось казаться моложе и он казался себе моложе.

– Дорогой Август!

Он приветственно помахал мне рукой, подошел к Янковской, поцеловал ей руку повыше ладони. Янковская встрепенулась:

– Ехать?

– Как вам угодно, дорогая, – галантно отозвался Гренер. – Вы распоряжаетесь мной.

– Мне хочется чаю, – капризно сказала она и повернулась ко мне. – Вы позволите у вас похозяйничать?

Я позвонил.

Пришла Марта, враждебная, отчужденная, поздоровалась без слов, одним кивком, стала у двери.

– Дорогая Марта, – обратилась к ней Янковская, – не напоите ли вы нас в последний раз чаем?

Марта удивленно на нее посмотрела.

– Я уезжаю, – объяснила Янковская. – Мы никогда уже больше не увидимся.

Марта, кажется, не очень ей поверила, но, судя по быстроте, с какой сервировала чай, думаю, ей хотелось избавиться от Янковской поскорее.

Мои гости пили чай так, что чем-то напоминали балетную пару, столь согласованны и пластичны были их движения.

– Софья Викентьевна сообщила мне, что вы уезжаете, господин профессор, – сказал я. – Мне не совсем только понятно, кто же теперь будет опекать валькирий в их стремительном полете на восток?

– Ах, милый Август! – сентиментально ответил Гренер. – Ветер истории несет нас не туда, где нам приятнее, а где мы полезнее.

Мне почему-то вдруг вспомнился Гесс, один из самых верных соратников Гитлера, которого ветер истории занес в Англию…

Я посмотрел на него оценивающим взглядом и вдруг заметил, как он с мальчишеским торжеством смотрит на меня поверх своей чашки. Старый журавль воображал, что отнял у меня Янковскую, и светился самодовольством.

– Да, дорогой Август, – не смог он сдержаться, – все позволено в любви и на войне.

– Что ж, желаю вам счастья, – сказал я. – Как же это вас отпускают?

– Да, отпускают, – многозначительно заявил Гренер. – Я улечу в Испанию, потом в Португалию, и уже оттуда за океан.

– Мы получим там все, – подтвердила Янковская. – Нельзя увлекаться сегодняшним днем. Предоставим войну юношам. Работу профессора Гренера нельзя подвергать риску. За океаном у него будут лаборатории, больницы, животные…

– Но позвольте, – сказал я, – заокеанская держава находится с Германией в состоянии войны!

– Не будьте мальчиком, – остановила меня Янковская. – Воюют солдаты, для ученых не существует границ.

– И вас там примут? – спросил я.

– Меня там ждут, – ответил Гренер.

– Мы не знаем, как это еще будет оформлено, – добавила Янковская. – Объявят ли профессора Гренера политическим эмигрантом или до окончания войны вообще не будет известно о его появлении, но, по существу, вопрос этот решен.

Я посмотрел на Гренера: во всем его облике было что-то не только птичье, но и крысиное, взгляд его голубоватых бесцветных глаз был зорким и плотоядным.

– Когда же вы собираетесь уезжать? – спросил я.

– Недели через две-три, – сказала Янковская. – Не позже.

– Но ведь перебраться не так просто, – заметил я. – Это ведь не уложить чемодан: у профессора Гренера лаборатории, сотрудники, библиотека…

– Все предусмотрено, – самодовольно произнес Гренер. – За океаном я получу целый институт. А что касается сотрудников, за ними дело не станет.

Но меня тревожил и другой вопрос, хотя он не имел прямого отношения к моим делам.

– А что будет… с детьми?

Все последние дни меня не оставляла мысль о детях, находившихся на даче Гренера.

– С какими детьми? – удивился было Гренер и тут же догадался: – Ах, с детьми… О них позаботится наша гражданская администрация, – равнодушно ответил он. – Они будут возвращены туда, откуда были взяты. В конце концов, я не брал по отношению к ним никаких обязательств.

Я промолчал. Было вполне понятно, какая участь ждет этих детей.

– Может быть, вы еще передумаете и останетесь? – спросил я, хотя было совершенно очевидно, что все уже твердо решено.

– Увы! – высокопарно, как он очень любил, ответил Гренер. – Муза истории влечет меня за океан.

– Увы! – повторила за ним Янковская, хотя каждый из них вкладывал в это междометие разное содержание. – Мы не принадлежим себе.

– Да, отныне вы будете полностью принадлежать заокеанской державе, – сказал я. – Мне только непонятно, чем это будет способствовать величию Германии.

Гренер пожал плечами.

– Наука не имеет границ… – Он посмотрел на часы и встал. – Моя дорогая…

Янковская тоже поднялась.

– Идите! – небрежно приказала она будущему супругу. – Я вас сейчас догоню!

Гренер церемонно со мной раскланялся, я проводил его до дверей.

– Так внезапно? – обратился я к Янковской, когда мы остались одни. – Что это значит?

– Ах, Андрей Семенович, я загадывала иначе, – грустно ответила она. – Увы! Я ведь знаю, как много вы работали в последнее время. Для кого, вы думаете, старается Польман? Почему он вас щадил? Как только вы передадите свою сеть, вас отправят обратно в Россию. А я – я устала уже рисковать….

Она протянула мне руку, и я задержал ее пальцы.

– Мы еще увидимся? – спросил я.

– Конечно!

– Вы у меня в долгу, – упрекнул я ее. – Вы не открыли мне всех тайн, связанных с нашим знакомством.

– Вы их узнаете, – пообещала она. – Это еще не последний наш разговор.

Она задумчиво посмотрела на меня.

– Поцеловать вас?

Я покачал головой. Она вырвала свою руку из моей.

– Как хотите…

Она переступила порог и, не дав мне выйти на лестницу, резким толчком захлопнула за собой дверь. Не успел я вернуться в столовую, как передо мной появился Железнов.

– Что это все значит? – нетерпеливо спросил он.

– Очередная лирическая сцена, – пошутил я. – Госпожа Янковская в одной из многочисленных ролей своего репертуара!

– Марта сказала, что они уезжают?

– Совершенно верно, – подтвердил я. – Господина Гренера сманили за океан жареным пирогом!

– Каким еще там пирогом? – с досадой отозвался Железнов. – Сейчас не время шутить.

– А я не шучу. Повторяется старая история. Совесть можно продать лишь один раз, а затем сколько ни одолжаться, придется рассчитываться.

Действительно, подумал я, куда делись все патриотические речи Гренера, как только он услышал хозяйский оклик?! Но Железнов не склонен был заниматься отвлеченными рассуждениями.