Дверь открылась, а Елена как бы удивилась: кто же открыл, если никого, кроме неё нет ни перед дверью, ни со стороны сеней? Остановилась. Оглянулась. Вот и свершилось то, чего долгие месяцы ожидала Елена! Верила и не верила, что когда-то он придёт за ней. Пришёл!

Неожиданно ярко и остро почувствовала: переступив порог, преступит и против всего того, что дорого её родным, всего того, что всё ещё дорого и ей; переступив порог — откажется и отвернётся ото всего прошлого, быть может, и от самой себя — такой, какой созрела к девятнадцати годам. Но переступив порог — войдёт в новую жизнь.

Она стояла с повёрнутой назад головой перед приоткрытыми дверями. Снова вспомнились страшные глаза униженного, опустившегося на колени отца. Жалость и злость закипели в ней. Что делать?! А люди танцевали, пели, веселились. От кружащихся подолов и юбок, от жаркого дыхания толпы покачивалась под потолком керосиновая лампа, и тени метались по стенам, сливаясь или рассыпаясь. И чудилось: сам дом ходил ходуном, пустился в пляс.

Дочери-подростки Ивана Охотникова дёргали за платье Елену, что-то весело, наперебой говорили ей, а она, как застывшая, стояла вполоборота, смотрела, но видела и слышала ли что-нибудь? «Смею ли, Господи?» — вдруг спросила в себе Елена. Нашла глазами иконостас, с жалко, как тряпочка, покачивающейся лампадкой, но не перекрестилась и не произнесла молитву, а — каким-то инстинктивным, непроизвольным порывом, словно бы в состоянии судороги, шире раскрыла дверь. Девочки махнули на Елену рукой и пустились в пляс, путаясь под ногами у взрослых.

Мельком увидела Семёна, приподнявшего от стола скуловатое, степенное лицо. Но он не увидел жену, потому что сместилась волна пляшущих — загородила Елену; да и она сама испуганно дёрнулась в тень дверного косяка и занавески.

«Смею ли?..» — снова спросила Елена и снова не вернулась. Перед глазами мелькнули лица отца, деда, бабушки, матери, Ивана Охотникова, но Елена призакрыла веки. Молодой, слабосильный работник Сидор Дурных так закружился, что упал. Женщины завизжали, а мужчины гогочуще захохотали. Сидор подскочил с придурковатым распаренным лицом, но опять повалился на пол, скошенный уже хмелем.

«Смею…» — казалось, вспыхнуло — но не вопросом и не утверждением — в объятой жаром, кружащейся голове Елены. Открыла дверь и оказалась в потёмках сеней, холодных, с запахом мышей и муки. Захлопнула за собой дверь и прижалась к ней спиной, будто не желая кого-то ещё пропустить следом. Не ощутила холода и даже не поняла ясно, что было непроглядно темно вокруг. Нашарила на стене овчинную душегрейку и козью шаль матери, кое-как накинула на плечи и голову и выбежала во двор.

34

«Куда я… зачем… беспутая?» — беспомощно, но горячо бились в голове бесполезные искорки мыслей, ноги же несли к заветному месту за гумном.

Бросилась к Елене сучка Ягодка, путаясь в подоле её широкого кружевного платья. Собака успела лизнуть ладонь хозяйки, чуть было не упавшей на скользком, покрытом изморосью настиле. Загремел цепью и зарычал у амбара верный сторожевой — старый пёс Байкалка. Признал — заскулил, прося ласки и внимания.

Стремительно бежала, высоко приподняв подол, не чуяла под ногами дороги, не слышала хмельного разлива веселья по всему Погожему, отмечавшему окончание полевых работ, не признавала знакомых строений родительской усадьбы. Бежала — будто летела на крыльях, высоко-высоко над землёй, не интересуясь тем, что там происходит внизу и зачем.

Возле конюшни Елена перевела дух, прижалась лбом к шершавому, иссечённому топором тыну, зачем-то подняла словно бы полыхающую голову к небу. До большого стога было уже недалеко, он просматривался во тьме горбатой спиной огромного животного. Хотела было снова бежать, однако подступившие к сердцу смута и страх будто сковали. Пытливо разглядывала небо: казалось, искала на нём какой-то знак — знак одобрения ли, поддержки ли, позволения ли? Небо было чистым, с пылающей россыпью крупных звёзд Млечного пути.

Она, и сама того явственно не осознавая, направилась заплетающимися ногами назад к дому, полуобернувшись к стогу сена. От леса, глухого горелого суземья, серой щетинистой стеной стоявшего сразу за огородами и поскотинами, назойливо и равномерно, словно с заданной коварной целью выстудить или даже выморозить округу, накатами шёл предзимний хиус, обжигая щёки и руки. «Звёздочка упала», — подумала Елена и погрела дыханием озябшие ладони. Остановилась, услышав за спиной хруст ветки и позвон ломающегося льда. Неожиданно Елене подумалось: а вправду ли Дарья сказала ей о том, что он дожидается её у стога? Всё, что недавно произошло в горнице, показалось ей нереальным, невозможным, и этот её поступок — тоже какой-то невозможный. Она с отчаянием и досадой посмотрела на огни родного дома, в окнах которого сплетались в затейливое кружево тени показавшейся ей какой-то другой, мало понятной и неинтересной жизни. Сомнение, страх нарастали, но нарастали за спиной и шаги — становились звучнее, торопливее, твёрже.

— Елена Михайловна, — услышала она голос с так полюбившейся ей когда-то чужой надтреснутой интонацией.

Она остановилась, но повернуться к Виссариону почему-то не могла. Перехватило горло. Жар подкатил к голове, и всё смешалось перед глазами Елены — звёзды, Млечный путь, деревенские огни, очертания строений и земля. Всё, мерещилось, понеслось в какой-то вселенской пляске, а саму Елену закрутило и завертело так, что ей стало страшно — не разбиться бы.

Виссарион встал с боку и пробовал заглянуть в лицо Елены.

— Елена Михайловна, ради Бога, прошу, выслушайте меня. — Он набрал воздуха, хотел что-то ещё сказать, но не смог. Взволнованно дышал.

— Вы? — зачем-то спросила Елена, слегка поворачивая к нему онемевшую голову, с которой сполз на плечи и медленно стал опускаться к земле козий платок.

— Позвольте? — Виссарион подхватил летящий вниз платок. — Позвольте… Накиньте на голову. Холодно.

— Что? — заметив его руку над своими плечами, отстранилась Елена, но сразу всё поняла, и ей стало чего-то совестно. Она повернулась к нему лицом.

— Платок… прошу… Вам не холодно?

— Нет.

Установилось молчание. Оба, казалось, прислушивались к дыханию друг друга. Слышали храп и постук лошадей в конюшне, но только потому, что она находилась совсем близко, — все другие звуки и предметы целого мира словно бы перестали для них существовать. Не замечали огней в селе, освещённых окон в гудящем охотниковском доме, горящего звёздами величественного неба. Не услышали трубно, басовито прогудевший на Ангаре пароход. Оба чувствовали смущение и робость.

— Вы, Елена Михайловна, должны знать: я думаю… я беспрестанно думаю о вас. Вы вышли замуж, и я сказал себе: «Её нужно забыть». Но — оказалось невозможным! Мучался лето, сентябрь и вот — не выдержал!

Виссарион неловко, скованно склонился всем туловищем к Елене. На нём был жестковатый овчинный полушубок, голову покрывала меховая лохматая шапка, и походил он на простого деревенского парня. Но мягкий, вкрадчивый, нездешний голос выдавал в нём человека необычного для этих мест, человека высокого положения.

— Думаете? Не выдержали? — тоже как-то порывисто и на угасании голоса спросила Елена.

— Думаю, Елена Михайловна! Не выдержал!

— Т-с-с-с!

— О, да, конечно. Нас могут услышать — вы боитесь. Понимаю, понимаю. Я думаю, думаю о вас. Со дня вашего приезда к Ивану я не могу забыть вас. Поймите меня: я не мог более терпеть. Я должен был вас увидеть, посмотреть в ваши глаза… Я благодарен вам…

— За что? — зачем-то с притворностью зябко пожала плечами Елена, не чувствуя сейчас ни холода, ни ветра, а — жар, который нарастал внутри.

— Вы — передо мной, вы — рядом со мной, — низко склонился он к ней, но она отстранилась, сделав полушаг в сторону.

— Я замужем, — громче и твёрже произнесла Елена, отворачивая лицо к дому и одновременно улавливая исходивший от Виссариона духовитый запах дорогого табака, совершенно невозможного в деревне одеколона, накрахмаленной — догадалась и вспомнила она — белоснежной сорочки и чего-то ещё волнующего.