IX

В лесу под деревом лежал человек неподвижно, как труп, разбросав по обе от себя стороны руки. Изорванная, забрызганная кровавыми каплями рубаха только кое-где прикрывала его тело, так как она представляла из себя отдельные клочки. Все тело его было испещрено кровавыми полосками и ранами, образовавшимися от вырванных кусков мяса. Мухи, комары и другие насекомые, кружась над ним в воздухе, опускались на его спину и начинали плотоядно пить сочившуюся из ран кровь.

Уже несколько дней, как он лежал таким образом, уйдя лицом в траву. Долгое время он ничего не чувствовал и не сознавал, но как только в нем явилось сознание действительности, он стал испытывать такой ужас, такое ожесточение, негодование и такую смертельную тоску, что продолжал лежать неподвижно, не желая смотреть на мир, созданный «Отцом, пьющим кровь своих детей». Невыносимо отвратительным ему казался весь мир и земля с населением из «вампиров-людей», и небо, и солнце, и звезды — все над ним издевалось, и ему казалось, что всюду простирались руки с длинными бичами и хлестали его избитое тело, и что общий Отец, глядя на все это со своих полей, только улыбался, издеваясь над ним. И змея тоски так болезненно, так глубоко впивалась острыми зубами в его сердце, что укусы в его раны ос и комаров и боль всего избитого тела казались нечувствительными для него. В нем даже являлось желание, чтобы его больнее кусали, раздирали бы на кусочки тело его: он будет лежать недвижим, полный ненависти, отвращения к жизни, полный несокрушимой, вечной, давящей, как камень, тоски, полный презрения к миру и ко всем его истязателям и палачам.

В уме его совершалась страшная работа, и казалось ему, что на все то, что когда-то являлось в глазах его радостным, добрым, светлым, сияющим, были надвинуты теперь вертящиеся головы с безобразными кривляющимися лицами, изо ртов которых высовывались раздвоенные языки змей. Все люди ему представлялись безобразными, злыми, кровожадными, смеющимися, и из глубины сердца его подымалось озлобление и душило его, порождая желание, чтоб земля провалилась, чтоб раскрылся ад и дьяволы, вылетев из него, растерзали бы его мучителей на куски. В уме его носились картины мести, распадения земли, низвержения Самого Бога в огненную пасть ада, и это последнее потому, что он всегда обращался к Нему, как к всевидящему Отцу, с доверием, и вот отец этот представлялся ему теперь богом-истязателем, богом гнева и ярости, великаном-вампиром, пьющим кровь из огромного блюда — земли. Мысли кружились в уме его в освещении огня его ярости и негодования, и потому были яркими, как огонь. Посреди всего этого в воображении его носилась его невеста с измученным бледным лицом и глазами, устремленными на его избиваемое тело. Он видел капли крови на концах розог и капли слез, капающих из глаз его связанной невесты, и все это было так ужасно-невероятно для человека с благородной, доверчивой и свободной душой, что внутри что-то конвульсивно рассмеялось. Он лежал и хохотал сухим смехом, и осы и комары, рассевшись на его окровавленной спине, пили его кровь, вонзая свои жала в его раны, и посреди его душевных мучений он повторял про себя: «Хорошенько кусайтесь, палачики-мошки и комары, собирайтесь тучами и пейте кровь сына Божьего… Пусть с неба смотрит вампир… Зеленый Рай сделался адом, и свободный сын лежит избитый, как кровавая глыба для воронов, и красные палачи свистят бичами над Раем… Пошли, пошли, отец небесный, орла, чтобы он выклевал глаза мои: я не хочу видеть ни твоей земли, ни неба, ни солнца, ни звезд… И без глаз я буду видеть бич в руках твоих, которым ты бичуешь мое сердце».

В это время Сусанна с задумчиво опущенной головой шла от дома Парамона. Опять Лай-Лай-Обдулай плясал в его теле и веселился с ней, и опять она, рыдая, шла назад, возмущаясь грубым цинизмом ее небесного супруга и безобразием тела, в которое он влетал. Ей казалось, что он мог бы избрать себе более красивое помещение и не оскорблять ее таким ужасным грубым цинизмом и зверским животным развратом! Отвращение все сильнее росло в ней, а с этим вместе моментами в уме ее вспыхивало сомнение, что светлый бог действительно влетает в это ужасное, старое и вонючее тело. Она, однако же, спешила отогнать от себя эти мрачные нашептывания ее рассудка, и это оказывалось нетрудным: весь Зеленый Рай видит в ней теперь супругу бога и даже торжественно праздновал ее брачную ночь — «день зачатия». Это наполняло ее счастьем, восторгом и на мгновение как бы возносило в небеса, но надо думать, что крылья ее сейчас же обламывались, потому что из глаз ее снова начинали литься слезы, и опять она начинала испытывать жгучее оскорбление. Какой-то внутренний голос опять нашептывал, что она просто автомат, послушно выполняющий роль, начерченную для нее самым грубым, самым бессовестным обманом. Она плакала.

Желая быть наедине с собой, она направилась в свое любимое место — в лес. Деревья, возносясь в голубой простор своими зелеными вершинами, стояли точно в заколдованном сне, едва слышно лепеча листьями. Лес молчал, испуская аромат под влиянием полдневной жары. Лесное царство шло, не прерываясь, во все стороны, и зеленые исполины стояли тесной семьей, простирая ветви друг другу, как многочисленные сыновья благочестивых отцов, взаимно подающих руки на вечный союз братства, мира и любви. И века проходили, и проносились бури над их вершинами, но они, верные обету мира и невмешательства в козни природы и жизни, оставались в своем величавом равнодушии к бурям, мучениям и козням. Ядовитая змея ползла по их корням с раскрытой пастью, готовая всякую тварь смертельно ужалить, дикие звери волочили в свои логовища растерзанную козу или оленя, испуская рев в чувстве торжества победителя, птицы в пафосе страсти дрались друг с другом и прожигали самок жалом любви, чтобы породить новые жизни, новые битвы и новую смерть, но они — философы в зеленой одежде — оставались равнодушными и неподвижными. И только когда раздавался топор человека и великан падал, тщетно хватаясь зелеными руками за руки братьев, по лесу далеко проносился шум, точно тяжелый вздох, вырвавшийся из сердец богатырей, и когда снова наступала тишина, то среди нее долго еще звенело одно слово: смерть.

Войдя в лес, Сусанна сразу повеселела. Здесь на нее пахнуло такой благоговейной тишиной и миром, что на время она совершенно забыла о гнусном Парамоне и даже о своем бесстыдном супруге-боге. Зеленые купола и таинственные лесные коридоры манили ее под свою тень. Здесь не надо было краснеть, как среди людей, присутствие которых ее часто мучило и стесняло.

Незаметно для себя она зашла далеко в глубину леса.

Сделавшись веселой, она с быстротой белки вскарабкалась на дерево и, усевшись на ветвь, стала покачиваться на ней. Вдруг откуда-то раздался необыкновенный, какой-то сухой, мучительный хохот. Девушка стала прислушиваться, оглядываясь во все стороны. В несколько прыжков она спустилась с дерева и быстро пошла по направлению страшных звуков и вдруг, увидев посреди маленькой поляны кровавую, вздрагивающую глыбу, остановилась, смертельно побледнев. Перед ней обрисовался окровавленный человек, лежащий на животе. Человек смеялся страшным смехом, и кровавое тело его конвульсивно вздрагивало, и тучи насекомых кружились над его спиной. Она быстро подошла к нему и снова остановилась, и лицо ее сделалось несчастным, и ее грудь начала высоко и неровно подыматься.

Человек хохотал. Тучи насекомых, впиваясь в его раны, пили его кровь.

Она смотрела, все сильнее вздрагивая всем телом. По губам ее стала пробегать нервная дрожь.

Он хохотал.

Она опустилась на колени перед окровавленной массой, слезы брызнули из ее глаз, и она начала рыдать.

Человек перестал смеяться и поднял голову. Она увидела страшное лицо с глубоко ввалившимися глазами, сверкающими из своих впадин каким-то страшным, злым, холодным светом, с губами, в углах которых виднелись полоски запекшейся крови и которые, раскрывшись, вздрагивали в конвульсиях. Она смотрела на него со слезами, льющимися из глаз.

Кровавый человек молчал.

— Я омою твои раны, — заговорила она нежным, дрожащим голосом, — я отнесу тебя на своих руках, где тебя никто не тронет… Дай мне согнать мошек с твоей спины… Может быть, ты голоден… Я тебя жалею…