По мере сдачи экзаменов численность нашей военизированной роты уменьшалась. По воле судьбы и случая ее покидали и те, кто искренне хотел учиться. Мой новый друг Юрка, сержант морской пехоты, с детства возмечтавший стать именно подводником, вылетел в один миг только за то, что пару часов пообнимал молодую лаборантку за забором после отбоя. На его беду роту в этот час проверял начальник нового набора. Уже утром Юрк получил проездные документы обратно в часть. Никакие уговоры не помогли. Многих отправляли за банальную пьянку. В основном дураков. Мы все грешили этим, но умные делали это осторожно. Я, памятуя прошлое свое поступление, друзьям отца на глаза не показывался и о себе никак не заявлял. Но пришлось все-таки…

Успешно преодолев обе математики, письменную и устную (сдал их на тройку), я успокоился. Оставались два экзамена: физика и сочинение. Тут я и расслабился. За сочинение я вообще не опасался. Я любил писать, и ниже четверки никогда не получал. К тому же, видимо, считая поступающих солдат абсолютными дебилами, нам порекомендовали много не писать, максимум пару страниц, самыми простыми и доступными словами, чтобы меньше было грамматических ошибок. Сочинение было последним экзаменом и выглядело чистой формальностью. А перед ним была физика. Вот на ней я и попался…

Воодушевленный своими «успехами» на ниве математики, к физике я готовился спустя рукава. Полистал учебник, надраил сапоги, начистил значки на мундире и с непоколебимой верой в свой успех отправился на экзамен. Билет достался, не скажу что очень сложный, но, принимая во внимание степень моей подготовки, — неподъемный. Отчитываться о своих познаниях пришлось перед доцентом кафедры физики Олейницким. Помня, что для военного главное — выправка и стать, я собрал воедино все крупицы знаний по отведенным заданиям и четко, командным голосом, не прибегая к сложным выражениям, высказался по физическим проблемам, изложенным в вопросах. К моему величайшему удивлению, доцента абсолютно не впечатлили ни мундир, ни командная выправка, ни тем более высказанное мной. Оглядев сквозь линзы очков мою героическую фигуру, Олейницкий тяжело вздохнул и спокойно заметил:

— Молодой человек, у вас прекрасный фасад, но познания… Двойка, товарищ сержант, двойка. Вы полный ноль. Идите.

Сказать, что на меня словно вылили ушат холодной воды, значит, не сказать ничего. Плохо соображая, что же произошло на самом деле, на ватных ногах я покинул аудиторию. В коридоре стоял командир нашего псевдоподразделения каперанг Германов. По моему виду он сразу понял, что случилось.

— Что, Белов, результат отрицательный? Давай вниз в казарму, собирай вещи. Все двоечники документы получат после окончания экзамена.

Это я и сам знал. Но недопонял… Беспечность и самоуверенность вообще присуща сержантам второго года службы. Со слов наших мичманов-старшин, по всем неписаным правилам после физики уже не выгоняли. Физика была рубежом, после которого уже надо было сильно постараться, чтобы покинуть стены Голландии. Перекурив на улице, я принял трудное решение: бегом, пока не ушло время, искать хоть кого-нибудь из бывших сослуживцев отца. Основная масса офицерского и преподавательского состава училища была в отпуске, и из всех знакомых я мог надеяться только на кавторанга Мартынова, начальника единственной лаборатории с действующим ядерным реактором. Ну я и помчался по коридорам в поисках кавторанга. Слава богу, обнаружил его быстро, буквально через пять минут.

Удивлению Мартынова не было предела. Он с недоверием осмотрел меня с ног до головы, постучал пальцами по погонам.

— Пашка, ты что ли?

Я опустил глаза и со стыдом признался:

— Я.

Кавторанг усмехнулся.

— А почему ко мне не зашел. Стыдно за прошлые подвиги ? Мать-то с отцом в курсе, что ты здесь?

Я кивнул.

— Ну и какие проблемы?

Пришлось выдавить из себя:

— Физика. Банан. Сказали идти получать проездные документы обратно в часть.

Мартынов нахмурился.

— Кто принимал?

— Олейницкий.

Мартынов посмотрел на часы.

— Нуты, молодой человек, и мудак! Если бы не твой батяня… Пошли!

И мы понеслись по коридорам. Экзамен еще не закончился. Около аудитории толпился народ. Мартынов раздвинул всех абитуриентов и скрылся за дверью. Не было его минут десять. Наконец, выйдя, он укоризненно посмотрел на меня и поманил рукой.

— Заходи.

И подтолкнул к двери.

Олейницикий встретил меня беспристрастным взглядом. Жестом указал на стул. Я сел. Коленки предательски дрожали.

— Ну-с, молодой человек, у вас, оказывается, есть протеже. Да и какой. Если бы не он… Ну-с, давайте попробуем объять необъятное.

И началось. Сначала мы прошлись по всему курсу физики. Потом прорешали задачи всех видов и по всем темам. По ходу допроса Мартынов сидел рядом и периодически смущенно опускал глаза. Наверное, я нес зачастую полнейшую чушь. Наконец Олейницкий замолчал. На несколько минут за нашим столом воцарилась тишина. С меня потоками лил пот, но я боялся пошевелиться и достать платок. Олейницкий поднял на меня глаза.

— Да, Белов, тебе будет очень трудно учиться. Может, не стоит?

Я молчал. А что я мог сказать?

— Конечно, ты что-то знаешь, но на молекулярном уровне. Подумай…

Инициативу перехватил Мартынов.

— Куда он денется? Я что, зря из-за него позорился тут! Мы его все вместе заставим! Пусть только попробует дурака валять! Аты что молчишь? Отвечай!!!

И хотя горло мое пересохло до состояния пустыни Гоби, я все же выдавил:

— Я буду учиться. Обещаю.

Олейницкий еще раз пристально посмотрел мне в глаза.

— Ну, давай. Посмотрим… Свободен. Три балла.

На улице Мартынов молча поднес к моему носу кулак. Поводил им.

— Понял?

Я кивнул.

— Ладно. И все же, засранец, мог бы и сообщить нам о своем присутствии. Или ты гордый очень?

Оправдываться не хотелось, да и что толку?

Часть первая. Птенцы гнезда Горшкова

— Молчишь? Знаешь, Белов-младший, обижатьсятебененачто. Согласен? Забудь старое и берись за голову. Теперь все в твоих руках! Ну а мы, если возникнет надобность, поможем, по возможности. Иди… сержант.

И я пошел. Остановился только через шестнадцать лет. Вот и судите: легко ли стать офицером? Кому как…

Мимоходом. О вечной бабе Дине…

Что такое преемственность поколений по-флотски? Объясняю. Мое незабвенное училище родилось в послевоенные пятидесятые годы. Там, где появляется сразу и много военных, тотчас возникают и соблазны. В те далекие времена жила возле еще несуществующего забора нашей альма матер молодая севастопольская женщина Дина, симпатичная и предприимчивая. Ничего не знаю о ее сердечных делах, но еще тогда она начала ссужать бесшабашным курсантам сладкое домашнее вино, которое делала из винограда, обвивавшего весь ее сад. Шло время. Годы сменяли друг друга быстро и незаметно. Стены училища покидали одни, уже с офицерскими погонами, а на их место приходили другие, юные и желторотые прямо со школьной скамьи. И, по-моему, не было ни одного кадета, не пробовавшего хотя бы раз классический напиток бухты Голландии — вино от бабы Дины. Да, да! Именно от бабы Дины. Время не остановишь. Пятидесятники и шестидесятники помнили Дину. Семидесятники — тетю Дину. Восьмидесятники — уже бабу Дину. Она старела вместе с училищем, и кажется ушла в небытие вместе с ним в начале девяностых. Воистину, жизнь прожитая с флотом!

Мимоходом. Не врать — полезно!

Севастополь. Июль. Жара. Училище пустынно. Все на практике. Только первый курс, отходив зимой в Грецию на надводном корабле, сдает экзамены позже всех. Сессия. Одолели первый экзамен. Как не отметить? Святое дело! Но бухта Голландия район сугубо военный, в магазинах курсанту спиртное не продадут ни за какие деньги. Остается одно — баба Дина. Сто метров до забора, десять за ним. Рубль — литр. Вино домашнее, если повезет, не разбавленное всякой карбидной примесью. Кинули на морского, комуидти. Выпало мне. Схватил два чайника и к забору. Тактически рассчитал верно — идти посреди дня. Никто при такой наглости ничего не заподозрит. Перелез через забор, оплатил бабушке услуги, получил взамен полные чайники и полным ходом назад в родную казарму. Бегу, но аккуратно, чтобы не расплескать драгоценную жидкость. Никого впереди, около казарм пустота. Полная удача. Остается пара шагов до ступенек подъезда. И тут из него вываливает целый сонм начальников. Адмирал — заместитель начальника училища, каперанг-начфак и еще множество старших офицеров. От погон зарябило в глазах и мгновенно вспотела спина. Стою перед ними, как послед ний идиот, с двумя чайниками вина в руках, и что делать, совершенно не соображу. Начфак смотрит на меня, задрав бороду.