— «Элегия» Массне. — Глубоко вздохнув, он помедлил, негромко добавил: — Посвящаю ее всем сидящим в зале и еще одному человеку, которого тут нет…
Раскланявшись было, аккомпаниатор снова сел, судорожно залистал ноты.
Тишина бывает разная: настороженная, равнодушная, доброжелательная. Мгновенно установившаяся в этот раз тишина была особой: глубокая, живая, вся пронизанная волнами, которые шли от певца к людям и снова возвращались к нему же, — просто, как луч солнца входит в голубизну воздуха, влился в нее задумчивый, наполненный чувством голос:
Ах ты, весна прошлых лет —
Время любви,
Исчезла ты для меня…
Вся колдовская сила этой вещи — не в словах, предельно бесхитростных, если не сказать больше, а в музыке; должно быть, все самое сокровенное вложил в нее давно ушедший из жизни француз, если и поныне заблестели глаза певца и притих, подавшись вперед, огромный, переполненный зал.
Вновь не вернется весна, —
скорбил о минувшем, раздумывая и вспоминая, голос и ликовал, что оно, это прошлое, было… Михаил Петрович пел, видел сотни устремленных на него взглядов, видел, как, прижав к груди руки и неловко наклонившись, слушает знаменитая летчица, как, нахохлившись, притихли еще недавно шумно обнимавшиеся генералы. Но ему, из-под добрых косматых бровей, виделось еще и другое: старый дом на Нагорной, в котором, моргая мокрыми ресницами, сидит у освещенного экрана телевизора его шестидесятилетняя Таня…