Атамановщина

В то время, как Октябрьская социалистическая революция победоносно двигалась на Восток, в Маньчжурии вспухал гнойник контрреволюции — белогвардейская банда есаула-забайкальца Г. М. Семенова. Этот заклятый враг большевиков в 1917 году получил от Керенского поручение сформировать в Забайкалье отряд для борьбы против немцев на фронте. Не встретив поддержки у казаков, Семенов набрал в Маньчжурии отряд из китайских хунхузов и полудиких монгольских племен баргутов и харченов. Но пока Семенов набирал отряд, произошла Великая Октябрьская революция. Тогда Семенов объявил себя атаманом Забайкальского казачьего войска с целью борьбы против Советов. К нему стали стекаться бежавшие от большевиков царские офицеры.

Организация Семеновым контрреволюционного отряда проходила далеко не гладко. Помимо материально-финансовых трудностей перед атаманом стояла сложная задача по объединению и сплочению самых разнообразных элементов — от аристократов-офицеров типа князя Кекуатова и барона Унгерна до полудиких кочевников. Конечно, ни о какой единой политической платформе здесь не могло быть и речи. Даже среди наиболее, казалось бы, однородной части отряда — среди офицеров, бежавших от большевиков, — наблюдались различные политические убеждения. Тут были и откровенные монархисты и эсеры-учредиловцы.

Один из бежавших к Семенову офицеров — прапорщик Попов — разобрался в антинародных целях атамана Семенова, разочаровался в нем, вернулся к нам и рассказал, что наблюдал у Семенова. Мне особенно запомнился его рассказ об одном случае, свидетелем которого ему довелось быть и который заставил его задуматься, правильно ли он поступил, сбежав к Семенову.

В отдельном кабинете дешевого ресторана на станции Маньчжурия сидело несколько офицеров. На столе стояли бутылки с харбинскими винами, на тарелках лежала маньчжурская колбаса. В воздухе плавали клубы табачного дыма от японских сигарет.

В кресле, в расстегнутом офицерском кителе сидел плотный есаул Семенов, с плоским четырехугольным лицом, бурятского типа, его черные маленькие глаза в упор смотрели на сидящего перед ним худощавого, с нервно подергивающимся лицом, есаула барона Унгерна.

— На казаков-фронтовиков нам рассчитывать нельзя, — говорил Семенов, — они, как и солдаты, разложились. Я был и на Западном, и на Кавказском фронте и знаю их настроения.

— Не согласен, — перебил его Унгерн, — не все же разложились, возьмем, например, 1-й Читинский полк. Вы слышали, как они разоружили Читинскую Красную гвардию. 2-й Читинский полк тоже идет с Кавказа со своими старыми командирами.

— Ваши сведения устарели, господин барон, — сказал только что вошедший хорунжий Власьевский. — Из Иркутска телеграфируют, что казаки второго Читинского полка арестовали командира полка Силинского, его помощника есаула Темникова и некоторых других офицеров. Командиром полка избран какой-то Жигалин. Вот вам и надежные части. Нет, господа, на фронтовиков нам рассчитывать нечего. Они слишком устали и сейчас никакими калачами обратно на фронт не заманишь.

— Да, Власьевский прав, — сказал Семенов, — это мы учитывали с Керенским. Сейчас с фронтовиками ничего не выйдет. Нужно дать им окончательно разложиться и разойтись по домам, а потом мы их мобилизуем. Да и не может быть, чтобы в них в наших забайкальцах не заговорила казачья кровь. Ведь поймут же они наконец, что с большевиками им не по пути.

— Позвольте, есаул, — вставил прапорщик Эпов, бывший народный учитель, еще не растерявший своих демократических убеждений, — с кем же вы собираетесь воевать, с большевиками или с немцами? Для чего вы набираете отряд?

— Во-первых, не есаул, а господин есаул, — резко обрезал прапорщика барон Унгерн, — не забывайте, что вы не в большевистской России, и извольте соблюдать субординацию. И, во-вторых, что за близорукость? Разве вы не видите, что большевики и немцы одно и то же и поэтому воевать с большевиками, значит, воевать с немцами.

— Бросьте, господин есаул, ваши старые баронские замашки, — вскипел Эпов, — я вам не мальчик и кричать на себя не позволю.

Унгерн вскочил со стула, лицо его нервно задергалось, но тут вмешался Семенов: «Оставьте, господа, не время ссориться, надо дружнее действовать. Время не ждет, большевистская зараза широкой волной разливается по всей России».

В это время в кабинет вбежали несколько полупьяных женщин, таща за руки молодого хорунжего.

— Вот наш атаман, — сказала одна из женщин с густо затушеванными ресницами, села к Семенову на колени, обхватив его за толстую, как у быка, шею.

— Честь имею явиться, господин есаул, — сказал хорунжий.

Семенов резко оттолкнул женщину и быстро встал.

— Колька, откуда? Какими судьбами?

— Бежал от большевиков. Нас прибыла целая партия — полковник Нацвалов, князь Кекуатов и даже генерал Шильников.

— Где Шильников? — резко спросил Семенов. Он хорошо знал умного и хитрого генерала, который может быть ему серьезным конкурентом в борьбе за власть. Шильников пользовался большим влиянием и авторитетом среди казачьего офицерства. Перед Семеновым встала еще одна забота: не повредит ли ему приезд Шильникова? Но он понимал, что в данной обстановке японское покровительство значит больше, чем старшинство в чине.

— Ну, к черту политику, давайте выпьем, господа, выпьем за войну до победного конца, ура! — провозгласил Семенов.

Пили, ели, пьяные целовались…

Унгерн был откровенный монархист и считал, что лозунгом борьбы с Советами должно быть восстановление монархии. Более же умный и азиатски хитрый Семенов говорил, что прямые монархические лозунги сейчас не встретят поддержки масс — не только крестьянства, но казачества. Об этом судил он по возвращении с фронта. Он видел, что разложение царского двора, неудачи на фронте, хозяйственная разруха в тылу, являвшиеся результатом политики царя Николая, были хорошо известны и поэтому идея монархизма не популярна среди народа. Семенов знал, что даже среди офицерства очень распространены либерально-демократические идеи и что некоторые офицеры примыкали к партии эсеров. Учитывая эти настроения, Семенов выступил под лозунгом «защиты Учредительного собрания от большевиков». Под тем же лозунгом объединились вокруг Семенова бежавшие от большевиков офицеры.

План Семенова был простой: сколотить на станции Маньчжурия вооруженный отряд и выступить против большевиков. Атаман Семенов рассчитывал на поддержку казачества. Средства на авантюру охотно дадут купцы и промышленники, а также иностранные капиталисты и правительства Японии, Англии и Франции. В расчете на поддержку иностранных покровителей Семенов особенно широко афишировал свой мандат, полученный от Керенского в 1917 году на организацию «монголо-бурятского» отряда для борьбы с немцами на Западном фронте. Поэтому, наряду с лозунгом защиты Учредительного собрания, Семенов провозгласил войну с Германией. Со стороны Советов Семенов не думал встретить серьезного сопротивления, считая, что большевики вообще не способны долго удержаться у власти.

Время показало, что расчеты Семенова не оправдались. Забайкальское казачество, за исключением зажиточной верхушки, пошло против Семенова, а большевики оказались хорошими организаторами и «не оправдали» надежд атамана Семенова на скорое падение Советов.

Полученные Семеновым от Керенского деньги быстро таяли. Пожертвования манчжурской буржуазии были незначительными. Иностранные представители прежде, чем дать денег, требовали реальных действий, подтверждающих, что дело Семенова серьезно.

Показ своей «деятельности» Семенов начал с того, что 1 января 1918 года со своей бандой разоружил солдат дружины станции Маньчжурия, арестовали членов Совета рабочих депутатов и объявил себя начальником гарнизона. Следующим «реальным действием» Семенова была «конфискация» или попросту грабеж денег и товаров в русской таможне на станции Маньчжурия. Эта «операция» дала Семенову несколько десятков тысяч рублей и много ценных товаров. Большинство захваченных в таможне товаров разошлись по рукам офицеров.

Вскоре Семенов назначил в таможню своего уполномоченного есаула Токмакова, который аккуратно забирал доходы таможни на организацию антибольшевистского «особого маньчжурского отряда» (ОМО).