Зоргольский почин

После установления Советской власти в Чите в апреле 1918 года я поехал в родную Зоргольскую станицу в отпуск. Давно не был дома. Мечтал повидать родных, отдохнуть после тяжелой фронтовой жизни и бурных революционных событий. Но отдохнуть не пришлось. Станица бурлила. Ломались старые традиции, привычные отношения между богатыми и бедными, между начальниками и подчиненными и даже между старшими и младшими в семье.

Как обычно после долгого отсутствия, нужно было повидать многочисленных родных и знакомых. Да так, чтобы никого не обойти, не обидеть. Конечно, после первых расспросов о здоровье разговор переходил на политику. Что делается в городе? Кто такие большевики? Из-за чего воюют с атаманом Семеновым?

Зоргольская станица преимущественно скотоводческая. Хлеба здесь сеяли мало. Решающее значение в земельных отношениях играли не посевные площади, а покосы, которые делились ежегодно по душам. Поэтому многосемейные бедняки часто продавали свои покосы богачам, имеющим машины- сенокосилки и наемных батраков. Классовая вражда между богачами и бедняками в период революции обострилась. Основной прослойке в станице — казакам-середнякам — не нравились старые порядки, при которых они были обязаны нести военную службу, а коня, обмундирование и даже шапку заводить за свой счет. Наконец, они не хотели дольше терпеть на службе офицерского мордобития. Это предопределило политическую позицию середняков.

Когда был получен приказ самозванного атамана Семенова о мобилизации казаков для борьбы против большевиков, то станичный атаман собрал сход, чтобы выявить отношение казаков к семеновскому приказу.

Ярко светит апрельское солнце. Необычна ныне пасха. И на нее революция наложила свой отпечаток. Народу на улице много, но уже нет былого беззаботного веселья. У большинства лица озабочены и сосредоточены. То тут, то там вспыхивают жаркие споры. Многие идут на сходку в станичное правление.

Станичный атаман, бравый вахмистр Егор Иванович Кычаков, с большими рыжими усами, тщетно старается навести порядок; его никто не слушает. Крепкий табачный дым плавает, как густой туман. Но его никто не замечает. Обсуждаются два документа: обращение Забайкальского облисполкома рабочих, крестьянских и казачьих депутатов, призывающих казаков к борьбе против бандита Семенова, и приказ есаула Семенова о борьбе против большевиков.

Атмосфера все более накаляется.

Перевес явно на стороне большевиков. Во всяком случае, подавляющее большинство фронтовиков — бедняков и середняков — определенно не хотели примыкать к Семенову и вообще не хотели воевать. Слишком устали, не успели еще отдохнуть и отмыть окопную грязь.

— Идти к Семенову, — значит идти против всей России, — говорили фронтовики. — Мы только что вернулись с фронта. Там все солдаты за большевиков. Словом, весь русский народ за большевиков, а мы против? Нет, этак нельзя. Нам не устоять против всей России. Да и не к чему.

— Что же вы хотите? С большевиками идти против своих братьев казаков? — горячился старый казак, бывший писарь Илья Перебоев, нервно передвигая на носу старые очки. — У Семенова казаки. Вся Чиндатская станица, и Кайластуй, и Абагайтуй пошли к Семенову. Гляди, завтра и дуроевцы пойдут к нему. А за большевиками кто? Солдаты да крестьянская голытьба.

Кулаки-богатеи Бакшеевы и Пешковы сами не выступали, а выпускали за себя подкулачников, вроде Перебоева. Они были, конечно, на стороне Семенова. Они недоумевали, почему станичные учителя их же казаки, Я. Жигалин, П. Г. Пешков и, в особенности, осторожный И. Е. Лесков — на стороне большевиков, а с ними и станичный фельдшер И. Е. Эпов.

Станичная интеллигенция действительно была на стороне большевиков. Я только что вернулся с Кавказского фронта. Прапорщик Пешков тоже недавно вернулся с фронта и был делегатом 3-го областного съезда Советов.

Мы с Пешковым считались руководителями зоргольских большевиков, состоящих из части фронтовиков и казачьей бедноты. Мы сидели в стороне, воздерживаясь пока от выступлений, старались определить настроения массы и учесть силы противника.

— К Семенову, говоришь? — кричал молодой фронтовик Тереха Ольховский. — За золотые погоны? За «ваше благородие»? Нет, спасибо. Довольно с нас! Будет! Я не хочу, чтобы офицеры били меня по морде, не хочу стоять часами под винтовкой! А с рабочим и крестьянином делить нечего, коров у меня мало, а земли вона сколько, на всех хватит.

— Верно! Правильно! — раздавались голоса в толпе.

— Как хватит? А если населят к нам новоселов? Нагонят из России, там, говорят, курицы негде выпустить. Вот тебе и хватит! — выкрикнул Перебоев.

— А что же, ты есть будешь землю-то? Или как собака на сене — сам не ешь и другим не даешь! Сколько мы пашем? Сколько ее еще остается? Почему не дать, у кого ее нет совсем?

Последние слова вызвали протест у многих казаков. Нужно было отвести спор от земли. Да и момент достаточно назрел, чтобы поставить вопрос прямо. Я встал и подошел к столу. Шум стал затихать. Всем хотелось послушать, что скажет большевик. Знали, что я должен сказать что-то важное, так как считали меня ученым.

— Товарищи станичники, — начал я. — Мне кажется, много здесь говорить не приходится. Надо решать. Надо выбирать — или с есаулом Семеновым назад к старым порядкам, о которых так заботится Илья Григорьевич, назад к офицерскому мордобою, к войне за чужие капиталы, за интересы буржуазии, или с большевиками, т. е. со всем русским народом, к новой, светлой, свободной, лучшей жизни, где не будет голода, нищеты, где все будут равны и не будут за чужие интересы убивать друг друга на войне. Мне кажется, выбор ясен. Советская власть— это власть трудящихся, и мы тоже трудящиеся, и не пойдем против своих братьев — трудящихся — рабочих и крестьян. Довольно с нас позора 1905 года, когда наши несознательные и обманутые казаки помогали генералу Ренненкампфу расстреливать читинских рабочих. Этому больше не бывать. Мы часть России, русского народа и отделяться от нее не будем. А есаулу Семенову надо дать отпор и сказать: пусть он убирается обратно в Маньчжурию и не мешает нам строить новую жизнь.

С минуту стояла тишина. Казалось, все ждали, что я должен еще что-то сказать. Тогда Перебоев, желая «поддеть» меня и использовать недавнее настроение по земельному вопросу, быстро вскочил и ехидно спросил:

— Позвольте, Яков Павлович, задать вам один вопрос. Как же насчет земли-то? Населят к нам крестьян или нет?

Я, возмущенный ехидством Перебоева, резко ответил:

— Не беспокойтесь, российским крестьянам хватит теперь земли, которую Советская власть отняла у помещиков и передала им, вашей же земли не тронут. Да и много ли вам нужно земли, ведь вы уже одной ногой стоите в могиле?

— Го, го, го! Верно! Три аршина хватит, — раздалось из задних рядов.

Сход затянулся дотемна. Казаки устали.

— Голосовать, — все чаще раздавались голоса.

Учитывая настроение фронтовиков и бедняцко-середняцкой части сторонники Семенова не рискнули поставить вопрос о присоединении к Семенову и, в расчете привлечь на свою сторону колеблющихся середняков, с их помощью провалить предложение большевиков, внесли предложение о «нейтралитете», т. е. ни за Семенова, ни за Советы. Но несмотря даже на эту уловку, предложение о поддержке Советов и борьбе против Семенова получило большинство голосов.

На другой день на вторичное собрание не пришел станичный атаман. Тогда большевики провели резолюцию о ликвидации станичного управления и об организации Советской власти. Семеновские отряды уже появились в соседней Быркинской станице и не сегодня-завтра могли быть в Зорголе. Учитывая это, создали военно-революционный штаб, наделив его всей полнотой власти.

Начальником штаба избрали меня. Почти единогласно собрание голосовало за организацию отряда, но когда началась запись добровольцев, то записалось около 30 человек. Некоторые казаки уклонялись от вступления в отряд по различным предлогами. Командиром отряда, по моему предложению, был избран учитель П. Г. Пешков.

Многие казаки, записавшиеся в отряд, являлись бедняками и не имели своих лошадей. Где их взять? Тогда добровольцы сами выдвинули вопрос о реквизиции лошадей и седел у богачей.